Смута
![Смута](/uploads/covers/2023-07-25/smuta-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Ник Перумов
- Жанр: Героическая фантастика / Самиздат, сетевая литература
- Дата выхода: 2023
Читать книгу "Смута"
Гатчино, январь 1909
Кадет Фёдор Солонов (первое отделение, седьмая рота Александровского кадетского корпуса) сидел на жёсткой госпитальной скамье. Сидеть было неудобно, и он всеми силами заставлял себя думать только и исключительно об этом. Сидеть неудобно, неудобно сидеть. Жёстко. Почему нельзя поставить в коридоре корпусного лазарета нормальные мягкие банкетки?
Стояла глухая ночь. Корпус спал, спал в своей постели и друг Петя Ниткин, и только он, Фёдор, в форме и при полном параде — явился сюда, в госпиталь, под предлогом того, что «услыхал, как несли раненого».
Скрипнула дверь. Нет, не та, которую он ждал с ужасом и надеждой, входная, слева от него. Торопливые шаги, перестук каблучков.
— Федя! Фёдор, зачем ты здесь?!
И сразу же через порог шагнули подбитые железом офицерские сапоги:
— Да, Фёдор, что ты тут сидишь? В такое-то время!.. Как ты здесь вообще оказался?..
Ирина Ивановна Шульц, преподавательница русской словесности, и подполковник Константин Сергеевич Аристов, начальник седьмой роты, а заодно — и командир первого отделения. Ну, и преподаватель военного дела. Он же — Две Мишени, поскольку на щеках у него после плена у диких афганцев остались вытатуированы две аккуратные мишени, ну хоть сейчас в тир.
— Илья Андреевич… — выдавил кадет, сейчас совершенно не бравый, а более походящий на мокрого и несчастного котёнка. — Илью Андреевича… у… у…
— Господина Положинцева сейчас оперируют, — мягко сказал Две Мишени, кладя Фёдору руку на плечо. — Слава Богу, полиция и доктора успели вовремя. Спасибо государю, устроившему в Гатчино эту станцию, для немедленной подачи скорой помощи. И спасибо нашим попечителям, великому князю Сергию, что лазарет у нас получше любой градской больницы.
— Он… он… он у… у…
Кажется, кадет собирался самым постыдным образом разреветься.
— Всё в руке Божьей, — серьёзно сказала Ирина Ивановна. — И наших докторов. Илью Андреевича оперируют. Мы сейчас можем только молиться, Феденька.
— Но я рад, что жизнь человеческая, жизнь учителя для тебе так значима, Фёдор, — добавил подполковник. — Я знаю Илью Андреевича не так давно, как, скажем, капитанов Коссарта с Ромашкевичем — с ними мы ещё в Маньчжурии воевали — но человек он хороший и отличный учитель. Был у нас такой кадет, ныне уже поручик, по фамилии Зубрович — Илья Андреевич ему такую любовь к физике внушил, что занимается теперь этот поручик ни много ни мало, а налаживанием армейской беспроводной связи. Так, так, кадет, отставить! Господин Положинцев сего света не покидал и, верю, долго ещё не покинет!.. Но как ты узнал?..
Фёдор застыл, опустив голову и упрямо разглядывая собственные руки. Нормальные руки, мальчишеские, в ссадинах и царапинах, как положено. Но царапины заживут, а вот Илья Андреевич…
И нельзя, нельзя никому ничего говорить! Нельзя говорить, где носило их с Бобровским, что они делали в Приоратском дворце, что они там видели и слышали. Все должны думать, что он, Фёдор, печалится и тревожится за судьбу одного из любимых учителей, хотя на самом деле это не так. Нет, конечно, Фёдор и тревожился, и печалился, но, признавался он себе честно, страх за себя его тоже глодал. Что, если всё вскроется? Что, если прислуга из Приората проболтается полиции?..
От одних этих мыслей всё леденело внутри; и за этот холод Федя себя ненавидел тоже. Как можно так за себя бояться?! Разве папа в Маньчжурии или Две Мишени до этого в Туркестане тряслись так, как он сейчас? Какой же из него кадет, какой офицер?..
Госпожа Шульц, кажется, понимала, что с ним сейчас что-то очень неладно, но, конечно, не могла определить, что именно. Сидела рядом, положив руку ему на плечо, покачивала головой.
— Оставьте мальчика в покое, Константин Сергеевич, сейчас не время выяснений… Не надо отчаиваться, Федя, — говорила она, и в голосе её звучала непоколебимая уверенность. — Илья Андреевич ранен, и ранен опасно; однако на нём были и толстая шуба, и ватная куртка…
Фёдор слушал и не слышал. Толстая шуба… ватная куртка… если стреляли из маузера, то его пуля в упор пробивает десять дюймовых досок. Шансов нет.
И всё потому, что он, Фёдор, не сказал Илье Андреевичу вовремя о том, что знает его тайну, что был в его мире и вернулся обратно — вот только не ведает, что случилось с самой машиной, куда она исчезла из подземной галереи. Может, тогда бы Илья Андреевич не рисковал бы, строил бы новый аппарат с их — Фёдора и Пети Ниткина — помощью…
От этого стало совсем скверно. Федя Солонов свернулся на скамье в какое-то подобие шара, скорчился, сжался на жёстких лакированных досках.
Если бы он только сказал!..
Если бы только он сознался, что они с Бобровским лазали в потерну!..
Едва слышно приотворилась тщательно смазанная дверь. Шаги совсем рядом, тяжёлый вздох.
— Простите, господа, вы — родственники пострадавшего?..
Профессор Военно-медицинской академии Николай Александрович Вельяминов[1], знаменитый хирург, по счастью, находившийся со студентами на практике в дворцовом госпитале Гатчино.
— Мы его коллеги, ваше превосходительство, — подполковник Аристов, казалось, едва выговаривает слова. — А этот кадет — его ученик. У Ильи Андреевича не было ни родных, ни близких…
— Сделано всё, что в человеческих силах, — перебил Вельяминов. — Три пули. Стреляли из револьвера — система Нагана. По счастью, ни один жизненно важный орган не задет. Но ранения всё равно тяжёлые, возможен сепсис.
Две Мишени с Ириной Ивановной заговорили разом, но Федя уже не слышал. Илья Андреевич жив!.. Жив, хоть и ранен, и тяжело!..
— Ну вот видите, кадет Солонов, — раздался над самым ухом голос Константина Сергеевича. — Всё будет хорошо. Николай Александрович, кстати, упомянул некоего доктора Тартаковского[2], который якобы разрабатывал новое средство от заражений… Но это уже совсем иное дело, а теперь поведайте мне, Фёдор, как вы оказались в корпусном лазарете?..
— Не могу знать, господин подполковник!
Кажется, он сумел удивить даже Двух Мишеней.
— То есть как «не могу знать», кадет?
— Проснулся, господин полковник! Глянул в окно — а там огни, суматоха!.. Ну, я и того… тревожно стало… оделся… чую, не могу сиднем сидеть… вышел… фельдфебель-то мне как раз и сказал, что Илью Андреевича привезли…
Последняя часть — с фельдфебелем — была чистой правдой.
— Ну, я и побежал, спать уж не смог…
— Константин Сергеевич, ну что вы, в самом деле, — укоризненно заметила Ирина Ивановна. — Дети отличаются особой чувствительностью, которую мы зачастую не понимаем…
— Спросите у фельдфебеля, господин подполковник! — приободрился Фёдор. — У Фомы Лукьяновича!
Две Мишени кивнул.
— Фома Лукьянович, значит…
— Господин подполковник, — уже резче перебила госпожа Шульц. — Ну что же вы, не видите, что ли — Фёдор не лжёт? Он же знает, что у дядьки мы всегда справиться можем!
— Да вижу, вижу, — проворчал Константин Сергеевич. — Ладно, кадет. Ступайте спать. Завтрашние… то есть уже сегодняшние занятия никто отменять не станет.
— Так точно! — вытянулся Фёдор.
— Ступайте, ступайте, — махнул рукою Две Мишени. — Вы тоже, Ирина Ивановна… ступайте. А я пойду, надо посмотреть, кого поставим на замену Илье Андреевичу…
К себе в комнатку Фёдор доплёлся в буквальном смысле на заплетающихся ногах. Механически разделся, лёг, уставился в тёмный потолок. Нет, сна не было, как говорится, ни в одном глазу.
Кто, кто покусился на Илью Андреевича? Конечно, это могли быть и простые грабители — но, если верить книжке «Гений русского сыска», обычно такого не случается, уличные воры и даже громилы избегают стрельбы и вообще шума. К тому же место выбрано было крайне неудачно — рядом с Приоратским дворцом, а там — прислуга, люди, телефон, в конце концов. Нет, хотели именно убить. Правда, тоже не лучшим образом. Но Илья Андреевич никуда особенно не ходил, последнее время и подавно — сидел в кабинете, ладил свою диковинную машину; Фёдор почти не сомневался, что этот аппарат — на замену исчезнувшему. Видно, эти двое убийц следили за корпусом и решили, что момента упускать нельзя.
Но почему?.. Кому потребовалось убивать Илью Андреевича? Эх, Петя спит, он-то бы мигом вспомнил, случалось ли учителям кадетских корпусов погибать от рук бомбистов или им подобных.
В общем, кадет Солонов только даром проворочался до самой побудки. На завтраке было ещё ничего, а вот на первом же занятии Фёдор принялся неудержимо клевать носом.
По счастью, это оказался Закон Божий, и отец Корнилий в класс вошёл с видом весьма озабоченным.
Лев Бобровский — вот уж с кого всё как с гуся вода! Свеж, как огурчик, будто ничего и не случилось вчера! Бойко и чётко доложил, что «кадет всего в наличии двадцать», прочёл молитву, однако священник лишь вздохнул и стал рассказывать о приключившейся с «наставником вашим, Ильёй Андреевичем» беде, вспомнил Феофана Затворника[3], слова святителя, что «Бог внимает молитве, когда молятся болящею о чём-либо душою. Если никто не воздохнёт от души, то молебны протрещат, а молитвы о болящей не будет» — и вскоре класс дружно читал молитвы о здравии раба Божьего Илии.
Во всяком случае, никого не спрашивали и оценок никаких не ставили.
Само собой, кадеты зашумели и зажужжали, стоило отцу Корнилию, благословив их на прощание, выйти из класса. Петя Ниткин так вовсе остался сидеть, пригорюнившись, и, кажется, с трудом удерживался, чтобы не расплакаться; это позволило Фёдору немедля взять за пуговицу Лёву Бобровского.
— Тихо, Слон, тихо! — зашипел в ответ тот. — Ну, чего ты с ума сходишь?! Нам молчать надо, никому ни слова! Ниткину в особенности!
— Сам знаю, что тихо надо! — огрызнулся Фёдор. И рассказал, что просидел ночью в лазарете, что на него натолкнулись там Две Мишени с госпожой Шульц, что он, конечно, отговорился, но…
— Вот балда! — Бобровский весь аж ощетинился, словно разозлившийся кот. — Надо ж такое было удумать!.. Да ещё и попался! Думаешь, Двух Мишеней обмануть сможешь?! Ха, чёрта с два! Аристов — он умный! Догадается, что не мог ты сам об этом прознать!
— Я фельдфебеля встретил… спросил…
— Ну тогда ещё ладно, — проворчал Лев. — Ну вот как так, Слон? Ну что ж ты вечно голову в улей суёшь?
— Моя голова — куда хочу, туда и сую! — обозлился Фёдор. Обозлился от того ещё больше, что понимал — Бобровский, как ни крути, во многом прав.
— Суй! Если б ещё мою голову с собой бы не поволок!..
— Эй, вы тут о чём? — рядом с ними возник Петя Ниткин. Глаза успели покраснеть. — Илья Андреевич при смерти, а они тут…
— Нитка! Отвяжись, — грубовато бросил Бобровский. — Не до тебя, плакальщик. Мы тут думаем, кто на Положинцева покуситься мог. Хочешь, давай с нами думать. А реветь — не, это к тальминкам.
— А я и не думал плакать! — покраснел Петя.
— Бабушке своей это расскажи, — пренебрежительно бросил Лев. — Ладно, Слон, бывай.
— Странный он, Бобёр, — Петя вздохнул. — Умный, но злой. Злой, но умный.
— Да забудь ты про него, — нетерпеливо оборвал его Фёдор. — Вот что, слушай меня внимательно…
…До начала следующего урока Солонов успел кратко пересказать Пете случившееся. Пересказал — и отнюдь не чувствовал себя предателем. Разобраться в случившемся мог только Ниткин — вернее, разобраться без него вышло бы куда дольше и труднее, если вообще получилось бы.