Смута
![Смута](/uploads/covers/2023-07-25/smuta-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Ник Перумов
- Жанр: Героическая фантастика / Самиздат, сетевая литература
- Дата выхода: 2023
Читать книгу "Смута"
Глава II.4
— Значит, про присягу ты, раб божий Кондрат, ничего не помнишь и помнить не хочешь, офицеры, по твоим словам, разбежались — а кто ж вас сюда, к мосту, в таком случае вывел? Кто командовал?
— Комиссары, — ответил Матвеев. — От временного собрания, значит, комиссары. И от этих, от большаков.
— Каких ещё «большаков»?!
— Он имеет в виду «большевиков», Владимир Зенонович. Российскую социал-демократическую рабочую партию. Её преобладающая фракция присвоила себе название «большевики». Самые фанатичные и непримиримые.
— Про эс-деков слышал, про этих ваших «большевиков» — нет.
— Боюсь, господа, очень скоро мы только о них и будем слышать… Так, значит, комиссары? Как зовут, кто такие?
— Один наш, псковской, — не стал запираться пленный. — Из городской думы. А другой вот, который от большак… большевиков, он с Питера приехамши. Рабочий человек, руки мозолистые. Шелехов звать, Иван. Вот он-то лучше всех и говорил.
— И чего же говорил?
— Как чего? — даже удивился Кондрат. — Дык всё про то же! Власть — народу! Землицу — нам, пахарям! Заводы — рабочим!
— Всё то же самое… — пробормотал Аристов.
— Слова простые, но действенные, — нехотя кивнул Яковлев.
— Пустая демагогия всегда зажигательно действовала на чернь, — презрительно кинул Владимир Зенонович.
— А ты меня не черни тут! — вдруг огрызнулся Матвеев. — Видали мы господинчиков таких… во всех видах видали. Всё, кончилось ваше время! Иная жизня-то теперь пойдёт, новая, справедливая!
— Молчать! — вскипел полковник. — Да я тебя, быдло!.. Расстрелять! За измену присяге!
— Владимир Зенонович! Господин Ковалевский!.. — раздалось со всех сторон.
И вдруг:
— Пусть говорит, полковник.
Это произнёс голос сильный, низкий, настоящий бас.
Кто-то из офицеров заполошно вскочил, кто-то вскрикнул: «господа!..»
В узком проеме бронедвери штабного вагона стоял государь.
Он сменил одежду на простой военный мундир с единственной наградой — Георгиевским крестом, полученным ещё за командование Восточным отрядом в турецкую кампанию. Белая борода расчёсана, и сам император, казалось, приободрился, расправил плечи, распрямился, несмотря на груз пережитого.
— Говори, добрый человек. А вы садитесь, господа, садитесь.
Все так и замерли.
— Садитесь, господа, — с легким оттенком раздражения повторил государь. — А ты отвечай, раб божий.
— А чего отвечать-то, — хрипло отозвался Кондрат, невольно облизнув губы. — Был царь, да весь вышел. Таперича свобода. Таперича заживём. Вот и весь сказ!..
— Куда ж это я, по-твоему, вышел, а? — усмехнулся Александр Александрович.
— А вон ты и вышел! Нет теперь царей! А будет наша, народная, мужичья власть!
— И что ж ты с этой властью делать-то станешь, как тебя, Кондрат Матвеев?
— А что похочу, то и сделаю! Землю, первым делом, у бар заберем!
— Скажи, Кондрат, а много ль у этих бар той земли? — спокойно осведомился император. — Вот ты откуда родом?
— Здешний я, пскобской.
— Ну, и есть ли в твоей родной деревне эти самые баре? Отвечай, да правду говори.
— В нашей-то нет…
— А где есть?
— Да вот ближе к Пскову есть! И много!
— А ты знаешь, сколько точно?
— Нет! — отрезал Кондрат. — Только люди сведущие говорят, что землицы маловато только у нас, в Причудье, тут леса да болота, а где пашня-то получше — так всё под барами! Вот у них и отобрать!
— Значит, Кондрат, в твоей родной деревне бар нет и отбирать землю не у кого?
— Как это «не у кого»?! — возмутился пленный. — А мироеды наши, отрубные которые? Кровопийцы, из общины повыходили, землицу себе загребли, хуторов понастроили, а придёшь на бедность муки пригоршню в долг взять — мешок вернуть потребуют! Вот у них и отобрать! Землица — она общая, мужичья, наша! Мир ею управит, по справедливости, а хозявов энтих нам не надобно! Ни бар, ни кулачья!
— Да как ты смеешь, морда!.. — снова вскинулся полковник Ковалевский. — С кем говоришь, забыл, холоп!..
— Пусть говорит, — слегка сдвинул брови император. — Успокойтесь, полковник.
— А я всё сказал, — Кондрат дерзко вскинул голову. — Что, расстрелять прикажешь? Давай, стреляй, в твоей я власти. Ваш сегодня денёк, да только год не кончен.
— Стрелять своих подданных, даже набедокуривших, не в моих правилах, крестьянин Матвеев. Ступай, Кондрат, на все четыре стороны. Ты никого не убил, не ранил. Голову тебе задурили, в прельщение ты впал. Молиться тебе надо, грехи чтобы отпустил Господь… но — иди. Отпустите его, господа. И других пленных тоже. Негоже русскую православную кровь лить, аки водицу. Слышите? Отпустите его.
Капитан царскосельских стрелков первым оказался возле Матвеева, взял того за здоровый локоть.
— Пошли. И благодари государя, милость его ве…
— Ну нужно мне никаких благодарностей, — перебил императорский бас. — Пусть идёт. И товарищам пусть расскажет. Глядишь, чего и поймёт. Ступай, раб божий Кондрат, ступай. У тебя, поди, семья, дети?..
— Так точно… г-государь… — растерянно выговорил солдат. — Жена, детей пятеро…
— Вот к ним и ступай, — решительно сказал государь. Полез в карман, извлёк желтоватую небольшую монетку. — Вот тебе, за смелость. Жене гостинца купи.
Кондрат Матвеев, казалось, совсем растерялся. Замигал, глядя на золотой кружок пятнадцатирублевого империала, а потом неловко поклонился.
— Б-благодарствую… в-ваше величество…
— Ступай, — в третий раз повторил самодержец. — Проводите его и остальных через посты, господин капитан. Вы что-то хотите сказать, господин полковник? Вы…
— Генерального штаба полковник Ковалевский, ваше императорское величество! Начальник 44-го Камчатского полка, откомандирован в столицу для назначения на должность начштаба дивизии…
— Достаточно, — прервал государь. — Что хотели сказать, полковник? Вижу, вы не робкого десятка, как и солдат этот.
— Виноват, ваше императорское величество! Хотел лишь высказать мнение, что щадить бунтовщиков нельзя. Каждый отпущенный мятежник не милость вашу, государь, вспоминать будет, а рассказывать, как ловко он тут всех обманул, вокруг пальца обвёл; и другим накажет ничего не бояться!.. В пятом году, государь, на Транссибе, как десяток зачинщиков вздёрнули по приговорам военно-полевых судов, так всё и кончилось!..
Ковалевский страшно разволновался; лицо его, одутловатое, некрасивое, с огромным носом стало совершенно багровым.
— Должно нам порой миловать и виноватых, — остановил его император. — Но вас, полковник, я понял. Каждый исполнит свой долг наилучшим образом, помоги нам Господь.
Государь направился к выходу; офицеры вновь вскочили.
— А вы, полковник Аристов, — обернулся Александр Александрович, — благоволите пожаловать потом к нам, коли труды ратные вам позволят…
И с этими словами шагнул через порог.
Из дневника Пети Ниткина, 2 ноября 1914 года, Псков.
«…Решил, что стану записывать каждый день и как можно более подробно. Итак, после взятия Черняковиц мы подошли к окраинам Пскова — городским выгонам и огородам. Весь личный состав развернулся в боевые порядки; на правом фланге лейб-казаки и гвардионцы; в центре мы, александровские кадеты, 1 и 2 роты, с оставлением 3-ей в резерве. Слева от нас — павлоны и другие юнкера, с ними гражданские добровольцы и армейские чины.
Впрочем, гражданских уже не оставалось. Две Мишени предложил назвать наш отряд Добровольческой армией — явно оттуда; слова его тотчас подхватили, Государю тоже понравилось.
Так мы все сделались добровольцами. И это было странно. Как же так? Ведь с нами сам император, законная власть, помазанник Божий; какие ж мы добровольцы? Мы исполняем свой долг, мы верны ему; так отчего же?
А потом по вагонам нашим молнией разнеслись слова Государя с военного совета: „Русская армия с народом русским не воюет. Даже если народ этот впал в прельщение“.
Сперва я, грешным делом, подумал, что его величество ошибается. Приходилось и не раз армии вмешиваться, подавляя бунты. Да и мы сами, александровские кадеты, крепко помнили события 1908 года, когда были мальками, младшим возрастом, седьмой ротой. Что ж тогда происходило? В кого мы стреляли, мы и другие защитники престола?
Но потом я осознал, что ошибаюсь. Мы стреляли в мятежников, но мы не воевали. Черта, проведённая пред нами, была совершенно чёткой. Конечно, ещё Макиавелли изрёк, что „нельзя назвать и доблестью убийство сограждан, предательство, вероломство, жестокость и нечестивость“, однако он же добавлял — „говорят, что лучше всего, когда боятся и любят одновременно; однако любовь плохо уживается со страхом, поэтому если уж приходится выбирать, то надежнее выбрать страх“.
А чтобы внушить страх, нам следовало стать чем-то иным. И мы стали — Добровольческой армией. Государь не отдавал нам приказа; мы сами взялись за оружие для защиты его и России; мы не старая армия, что служит для поражения врагов Отечества, врагов внешних; мы те, кто добровольно взял на себя тяжкий и неблагодарный труд врачевания открытых ран.
И зачастую единственный способ спасти жизнь больному — это иссечь поражённое гангреной.
Однако я отвлёкся.
Следом за нашими цепями двигались бронепоезда, где размещался резерв. Мятежники открыли пальбу, едва завидев наше приближение, однако сделали это слишком рано, и мы залегли, избегнув существенных потерь. Бронепоезда вели артиллерийский обстрел неприятеля шрапнелями; наш правый фланг совершил обходной маневр, столкнувшись на окраине с полуротой запасников, коих обратил в бегство несколькими залпами.
Полуохваченный неприятель, подвергаясь также давлению с фронта, не выдержал нашей атаки и отступил глубже в городские кварталы, заняв свои казармы. Его артиллерия усердно обстреливала наши бронепоезда, но, к счастью, не добилась ни одного прямого попадания.
Наш центр атаковал непосредственно казармы. Мятежники энергично отстреливались из окон и Две Мишени приказал нам остановиться, связывая противника боем до тех пор, пока остальные части нашего боевого порядка не закончат фланговый маневр.
Когда же это произошло, бунтовщики поспешили оставить казармы, отойдя к центру города. Юнкера попытались их преследовать, однако натолкнулись на упорное сопротивление, огонь выкаченных на картечь орудий и очереди пулемётов, расположенных на возвышенных местах. Артиллерия бронепоездов не могла вести точный огонь вслепую, без корректировки, мы же лёгких пушек были лишены.
Наступление наше поневоле остановилось.
Несчастные обыватели города разбегались в ужасе, осыпая ругательствами и нас, и наших противников.
Тем не менее нам удалось оттеснить мятежников от железной дороги и занять вокзал. Развилка на Дно была, увы, разобрана, стрелки наспех подорваны и всё это требовало изрядного ремонта.
К ночи бой прекратился сам собой. В наших руках остались полковые казармы и склады, вокзал и городские кварталы от Псковы до Бастионной улицы. Неприятель отступил в Старый город, за древнюю крепостную стену. Мы рассчитывали на помощь Псковского кадетского корпуса, но тамошние офицеры, к нашему полному разочарованию, похоже, „хранили нейтралитет“.