Беглецы
![Беглецы](/uploads/covers/2022-11-12/beglecy-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Энн Син
- Жанр: Современная проза
- Дата выхода: 2022
Читать книгу "Беглецы"
ГЛАВА ВТОРАЯ
Деревья на окружающих Пхеньян предгорьях пожелтели и начали сбрасывать листву. Ветер подхватывал ее, кружил вдоль улиц, устилая тротуары разноцветным ковром. Снова наступили каникулы, и для Суджи, семья которой жила в Пхеньяне, настало время, когда студентов отправляют работать в поля.
Ее вместе с сотнями других юношей и девушек должны были отвезти на автобусе за город, где им предстояло вместе с фермерами перетаскивать бушели риса. Но из-за наводнений урожай на полях погибал, а на многих плантациях рис просто сгнил на корню. Люди из рабочих бригад, которых доставили на фермы в кузовах грузовиков, не знали, чем заняться, и стояли, засунув руки в карманы и пиная ногами землю.
Большинство студентов, включая Суджу, остались на этот раз в городе. Девушка с друзьями запланировала ревизию конспектов, а Чин собирался навестить родных в Янгдоке. Он не рассказывал любимой о том, как сильно его семья пострадала от неурожаев и теперь с трудом могла питаться один раз в день. Не говорил и об отложенных студенческих пайках, которые собирался отвезти родным. Уже больше года семья Чина сидела на государственном пайке, а его мать была вынуждена где-то добывать пищу. Как и большинство аджумма[6] в их краях, она соскабливала с сосен мягкий луб, измельчала его в кашицу и смешивала с тем, что только удавалось найти. Она поступала так каждый день, и в голове Чина прочно засел образ женщины, которая заставляла себя существовать одним лишь усилием воли и благодаря неискоренимому инстинкту выживания.
Влюбленные прогулялись пешком до вокзала и остановились возле уличного торговца. Суджа купила на двоих сладкий рисовый дук. И когда они, стоя рядом, по очереди вонзали зубы в горячую сладкую мякоть пирога, от их губ поднимался густой пар.
— Твои родственники когда-нибудь навещали тебя тут, в Пхеньяне? — спросила Суджа.
— Могли бы, — соврал Чин, прекрасно зная, что они не в состоянии позволить себе поездку. — Но им больше нравится, когда я приезжаю домой. Тогда меня могут повидать все, — добавил он, подмигнув Судже.
— Я не сомневаюсь, что они скучают по тебе. Я тоже буду скучать по тебе, хотя тебя не будет всего неделю.
— Было бы здорово представить тебя маме и сестре. Они тебя полюбят.
— А твой отец?
— И он, конечно же, тоже, — быстро ответил Чин. Взглянув на последний кусок дука в руке Суджи, он сказал: — Этот кусочек тебе.
— Нет, тебе.
Чин поднес дук к губам девушки:
— Когда я вернусь, жди меня на этом же месте, и я куплю тебе еще.
Чин почувствовал близость Янгдока еще до того, как поезд прибыл на станцию. Знакомая вонь от жженого пластика и мусора разъедала легкие, вызывая приступы кашля. Возвращение сюда из Пхеньяна напоминало изгнание из рая в чистилище. Янгдок заметно изменился со времен его детства и год от года становился все хуже. Чин даже испытал чувство вины за ту жизнь, которая была у него в Пхеньяне.
Раньше на улицах Янгдока витал сладкий запах, потому что на каждом углу лоточники продавали ют — особую сладость. Ох уж этот аппетитный аромат карамелизованного сахара! А сейчас здесь почти не делали конфет: вместо сахара люди жгли древесину, бумагу, пластик и все, что только попадалось под руку, лишь бы согреться. Так называемые воробышки — осиротевшие дети — носились туда-сюда по улицам и жались друг к другу, отчего напоминали кучки грязного тряпья, набросанные вдоль платформ. По вечерам они укладывались вместе с бездомными у станционных столбов. А утром приходили санитары с носилками и шестами и начинали толкать и тыкать их, чтобы понять, кто из них не пережил ночь.
Чин вышел со станции, перекинул сумку через плечо и направился к многоквартирному дому, в котором жили родители. Солнце уже садилось, когда он подходил к зданию, но возле того почему-то толпился народ. «Неужели здесь решили разбить рынок», — успел подумать Чин. Но, подойдя ближе, он не увидел ни чанов для готовки, ни покрывал или кусков картона, на которых обычно раскладывают товары. Что-то было не так. Он заметил, что люди стоят в домашних тапочках и с наспех наброшенными на плечи свитерами. Парень прибавил шагу и стал проталкиваться через толпу в поисках родных.
Родители и сестра Ённа сидели на корточках на земле, засунув руки между колен, чтобы согреться.
— Чин! — воскликнула мать, завидев сына.
Они с Ённой подбежали и обняли его, и он крепко прижал их к себе.
— Умма, мама, как я рад тебя видеть. Ённа, как ты? — проговорил он, потирая им плечи, будто стараясь согреть. Чин заметил, как обе они исхудали, и почувствовал укол вины. Он взглянул на отца и приветственно кивнул: — Аннёнхасэё! Привет!
— Аннён. — Пак холодно посмотрел на сына. С тех пор как Чин получил стипендию, Пак перестал понимать, как разговаривать с парнем. Отец гордился достижением наследника, но в то же время видел, что Чин меняется, отходя от семейного уклада, и, будучи главой семьи, воспринимал это не иначе как вызов. — Вот ты и здесь. Как добрался? — Отец старался, чтобы голос не выдавал его настороженности.
— Хорошо, — ответил Чин и огляделся. — А здесь-то что творится?
— Рейд идет, — прошептала Ённа, а потом принялась рассказывать, как полицейские ворвались в дом и велели всем выметаться вон.
Перемещаясь от одной квартиры к другой, они будто играли в спортивную игру и перекрикивались между собой, как футболисты на поле. «Ребят, вы что, всё еще на втором? Почему не поднимаетесь?» — кричали они, и в окнах квартир то появлялись, то исчезали из виду их прыгающие вверх-вниз фуражки.
Чин посмотрел наверх и с волнением обнаружил, что полицейские добрались до родительской квартиры на пятом этаже. Каждая семья прятала в доме что-нибудь ценное: тайник с запасом провианта на черный день, фамильное золото… И Чин не сомневался, что у матери тоже где-то припрятаны ценности: она была из тех женщин, что всегда оставляют что-нибудь про запас.
«Во имя Великого Руководителя! — взмолился Чин, — пусть они пройдут быстро и ничего не обнаружат!»
Полицейские медленно поднялись на шестой этаж, затем еще выше. К семи вечера они закончили обход десятого этажа и уехали, вытащив свои дубинки из дверных ручек и разрешив жильцам вернуться в квартиры. Чин с семьей поднялись по темной лестнице и обнаружили, что дверь их квартиры приоткрыта, а по бетонному полу разбросаны кастрюли и столовые приборы. Кособокие дверцы гардероба в гостиной распахнуты, и постельное белье с одеждой выброшены на пол.
Умма упала на колени и принялась рыться в гардеробе, с остервенением перетряхивая простыни и отшвыривая подушки, набитые гречишной шелухой.
— Забрали, ничего не осталось! — Она рухнула на кучу белья и, замолотив по ней руками, зарыдала.
— Что такое? — Чин присел рядом с матерью и робко коснулся ее волос.
Они так поредели, что сквозь тщательно уложенные локоны с химической завивкой просвечивала кожа. А ведь маме всего пятьдесят…
Ённа подошла к брату и прошептала:
— Они забрали нашу кукурузную муку.
Глаза Чина округлились.
— Аппа! — позвал он.
Пак, прислонившись спиной к стене, стоял неподвижно, сжав кулаки так, что большие пальцы оказались внутри, и молча смотрел на жену. Ённа опустилась на колени подле матери, и по щекам девушки заструились слезы.
Чин снова взглянул на отца, ожидая его реакции. Ему хотелось встряхнуть аппу, заставить его действовать. «Скажи маме, что ты найдешь еще еды. Скажи ей, что у нас дома безопасно, что в нашей жизни не все так плохо. Скажи что угодно. Соври! Ты — глава этой семьи, так сделай что-нибудь!»
Но отец пребывал в каком-то оцепенении и молча наблюдал, как рыдают жена и дочь. Наконец Чин наклонился к ним и прошептал сестре на ухо:
— Придется мне что-нибудь придумать.
— Что ты можешь придумать? Ты даже не живешь здесь больше. — Она посмотрела на брата.
С этого ракурса Чину стало заметно, как впали ее щеки, а руки стали худыми, точно у ребенка. Он отвернулся, сгорая от стыда. Пока его родные умирали с голоду в Янгдоке, он получал ежедневные пайки в университетском кафетерии. Это были обычная ячневая или кукурузная крупа или капуста, но все же он мог питаться. А у его матери и сестры условия жизни стали еще хуже.
Чин вынул из рюкзака два маленьких пакетика с ячневой и кукурузной мукой и положил перед матерью:
— Умма, вот немного провизии для всех.
— О, Чин, — всхлипнула она, — не стоило.
Сын наклонился к матери и обнял ее, накрыв собой худую согнутую спину. Он вспомнил, как она держала его на руках и пела ему песню о Великом Руководителе: «Нет родины без тебя!» Каким прочным и безопасным казался ему мир в то время. Теперь она стала маленькой, гораздо ниже, чем была тогда, и такой хрупкой.
Мать положила свою ладонь поверх его и долго так держала. А когда убрала, в ладони Чина остался маленький бархатный мешочек. Она сжала пальцы сына вокруг этого мешочка. Чин заглянул внутрь и увидел нефритовое ожерелье в виде глотающего собственный хвост дракона. В его пасти поблескивал небольшой бриллиант. Давным-давно мама показывала ему это ожерелье и рассказывала, что оно принадлежало ее матери и его удалось сохранить в семье во время японской оккупации и Корейской войны. Свернувшийся в кольцо дракон символизировал баланс во Вселенной, гармонию между инь и ян.
Чин посмотрел на мать.
— Что мне с ним делать? — спросил он.
— Возьми его. Здесь от него нет проку. Продай в Пхеньяне и купи на эти деньги учебники, иначе они все равно найдут его во время следующего рейда.
Чин покачал головой:
— Нет, я не могу его взять. Пусть останется здесь.
— Возьми, — настаивала мать. — Говорю же тебе, они найдут. А если ты его заберешь, он не пропадет.
Чин не знал, что сказать. Он обвел взглядом комнату, в которой царил страшный беспорядок, и, заметив кучку высыпавшихся из миски раковин, вспомнил, как легко раньше можно было найти улиток. Но это было давно, а с тех пор, как наступил голод, улитки тоже стали большой редкостью.
— Мы должны что-то с этим сделать, — обратился Чин к аппе.
Отец тяжело вздохнул:
— А что мы можем сделать? Они ведь полицейские.
— Это же было явно не санкционировано!
— Именно это они и делают.
— Ты что, хочешь сказать, что они уже делали так раньше? — Чин взглянул на отца, потом на Ённу.
Но они молчали.
В приступе гнева Чин метнулся к двери и выскочил в неосвещенный подъезд. Темнота тяжелой пеленой сомкнулась вокруг него, и в этой темноте слух различил доносящиеся из-за других дверей плач и стенания. Ограбили не только его семью.
Чин стал продвигаться по коридору, касаясь пальцами стены, и, когда его рука повисла в пустоте, понял, что достиг лестницы. Здесь, как и в коридоре, ничего не было видно, но его тело помнило эти ступени, по которым он столько раз сбегал и поднимался, когда был мальчишкой. Чин побежал вниз, перескакивая длинными ногами через две ступеньки, и, быстро преодолев все пять пролетов, выскочил из подъезда на ночную улицу.
Запахивая на ходу куртку, он помчался к главной дороге. Его кулаки сжимались и разжимались, а ботинки с силой обрушивались на асфальт. Друзья подсмеивались над тем, как двигались его длинные ноги и вихлялись бедра во время бега. Но пусть это и вызывает у кого-то смех, главное, черт побери, что он сейчас бежит!