Грани «русской» революции. Как и кто создавал советскую власть. Тайное и явное
![Грани «русской» революции. Как и кто создавал советскую власть. Тайное и явное](/uploads/covers/2023-06-05/grani-russkoj-revolyucii-kak-i-kto-sozdaval-sovetskuyu-vlast-tajnoe-i-yavnoe-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Андрей Савельев
- Жанр: Публицистика / История: прочее
Читать книгу "Грани «русской» революции. Как и кто создавал советскую власть. Тайное и явное"
Война и мир
Исполнение своих обязательств перед германским Генеральным штабом большевики начали сразу, как только Съезд попытался перейти к согласованной повестке дня.
Представитель Минского Совета С. и Р. Д. Борис Позерн[72], выскочивший на трибуну вне всякого регламента, зачитывает резолюцию, подписанную Бюро фракции РСДРП(б) и на Бюро Объединенных социал-демократов интернационалистов.
Было предложено во внеочередном порядке решить голосованием вопрос о том, надо ли наступать на фронте. То есть, реализовать замысел сверженного Государя и его генералов, подготовивших все, что необходимо, чтобы в течение лета победно завершить войну. На это, по мнению авторов резолюции, указывало «образование батальонов смерти, раскассирование определенных полков, и, наконец, прямое указание министра Керенского в разъяснении по поводу запрещения Украинского съезда». Как считали инициаторы принятия резолюции, само наступление было заговором против демократии – то есть, партийных группировок, участвовавших в дележе разрушенной ими Империи. В проекте было сказано: «Поставив народ и армию, которая не знает, во имя каких международных целей она в данных условиях призвана проливать свою кровь, перед фактом наступления со всеми его последствиями, контрреволюционные круги России рассчитывают и на то, что наступление вызовет сосредоточение власти в руках военно-дипломатических и капиталистических групп, связанных с английским, французским и американским империализмом, и освободит их от необходимости считаться в дальнейшем с организованной волей русской демократии». Будущее наступление было названо «военной авантюрой», с помощью которой «сознательно пытаются сыграть на разложении армии, вызываемом всем внутренним и международным положением страны», «будто самый факт наступления способен “возродить” армию». И предсказан результат не столько самого наступления, сколько активной деятельности большевиков и прочих «левых» партий: «такое наступление может лишь окончательно дезорганизовать армию», и привело бы к поражению мировой демократии.
приехавший в данный момент из Лондона. Он объявил, что русский фронт должен рассматриваться как часть общего союзного фронта, и ни в каком случае не следует заключать сепаратного мира. Но вместо обсуждения этого вопроса переключился на международные связи «левых» партий.
Вопрос, поднятый большевиками, был признан Съездом поставленным преждевременно, поскольку он касался одного из пунктов повестки дня, и поэтому должен был быть обсужден позднее – когда будет рассматриваться вопрос об отношении к власти. Против немедленного рассмотрения резолюции высказались меньшевики, эсеры, трудовики и народные социалисты, а также представитель Минского Совета – Фишгендлер [73].
От имени Исполкома Петросовета вопрос о войне и мире был изложен Либером (47), который повторил то, о чем всегда говорили марксисты: война не может быть закончена победой одной коалиции над другой, но она может быть закончена «победой коалиции трудовой демократии всех стран против коалиции империалистов всех стран». То есть, несмотря ни на что, иллюзия мировой революции оставалась доминирующей не только в узко-сектантских политических кругах, но и в целом у всех «левых». Когда «левые» изгнали из правительства Милюкова, вопрос о войне до победы России был снят с повестки дня. Его заменил вопрос об оформлении поражения России. Либер не постеснялся переложить с больной головы на здоровую: оказывается, выступающие под лозунгом патриотизма и защиты обороноспособности страны и боеспособности армии, на самом деле понижали и обороноспособность, и боеспособность. А вот когда на их место пришли пораженцы, началась «демократическая реорганизация армии», что, с точки зрения «левых», было залогом победы революции.
Либеру вторил социалистический министр Церетели: «Силами только русской демократии вопрос, поставленный русской революцией, решить невозможно. Только пробуждая поддержку в демократии других стран, можно разрешить те основные вопросы, которые поставлены перед нами». «Пока не будет разрешен вопрос о войне, …закрепить окончательно свои завоевания, подводить итоги великой российской революции демократия не может».
Вопрос о войне важен, но он и неразрешим. Потому что на союзников нельзя давить так, чтобы были разорваны дипломатические отношения. Диалога с империалистами по поводу мира никак не избежать. Нежелателен и невозможен также и сепаратный мир с Германией. Что остается? «Созвать конференцию союзных держав для пересмотра всех старых договоров, исключая договор о сепаратном мире». Но это, как и все прочие предложения, – всего лишь пожелание, реализовать которое невозможно. И остается «рассчитывать, что во всех решительно странах возможен поворот общественного мнения, происшедший в России». То есть предполагать, что разразится мировая или хотя бы Европейская революция, которая усадит участников войны за стол переговоров.
Можно ли одновременно выступать за всеобщий мир и форсировать военные действия на фронте? Временное правительство упрекают в противоречии: подготовка наступления снимает вопрос о всеобщем мире. Церетели, защищая политику Керенского, говорит, что, напротив, бездействие фронта ослабляет и дезорганизует армию, а значит, ослабляет революцию. И, вероятно, ослабляет позиции России на предстоящих переговорах. Поэтому армия должна быть всегда готова к наступлению и должна находиться в полной боевой готовности. Это, согласно Церетели, является требованием революционной демократии.
Вполне в том же духе выступает и Ленин, который требует обвинить правительства перед их народами за ту наживу на войне, которую можно обуздать, по мысли Ленина, только арестами и экспроприацией. Вот тогда можно предлагать мир всем народам – мир против капиталистов, с которыми не надо вступать ни в какие переговоры и сношения.
Напомним, что это говорит человек, находящийся на содержании у германского Генштаба, который уже через год пойдет на переговоры с империалистами и заключит Брестский мир с аннексиями и контрибуциями, которые будут выплачены за счет захваченного достояния государства и экспроприаций, которыми Ленин мнил решить вообще все проблемы. Именно поэтому на Съезде Ленин провозглашает: «Наступление теперь есть продолжение империалистической бойни».
Ленин не отказывается от войны, когда власть перейдет к большевикам, потому что большевики – не пацифисты, а война сразу изменит свой характер. И только тогда откроется путь к миру. Народы этот путь поддержат. И это уже будет не война, а революционная борьба за мир, которая обеспечит «переход к тому, что власть и победа за революционными рабочими будет обеспечена и в России и во всем мире». Что означает: война просто изменит свой характер и будет означать теперь «борьбу за мир», а если говорить более откровенно, то она станет революционной войной с целью захвата власти партиями рабочего класса.
Керенский в пику Ленину в своём выступлении отмечает, что отклик у немцев на призыв к братанию не приводит к тому, что на французском участке фронта они готовы к тому же. Керенский прямо намекает на измену: «Почему эта политика братания так сходится странно с той линией германского генерального штаба, которую проводят сейчас неукоснительно на русском фронте?»
Луначарский (93) от объединенных с.-д. интернационалистов (второй большевистской фракции) предлагает резолюцию, где называет планы правительства о наступлении на фронте вредоносной пропагандой.
Чернов (102), как и другие выступающие, продолжает ныть о запаздывании революций в наиболее развитых странах, где, во‐первых, рабочие дорожат своим положением, а «национальный лик» капитализма слился с национальным государством (то есть, отметим, не верна марксова теория об интернациональном характере капитала). Рабочим развитых стран, как оказалось, не нужен социализм – и это было большой неожиданностью для Чернова и всех «левых» фантазеров. И по этой причине попытки разрешить войну воззваниями к пролетариату и демократическим силам воюющих держав бесполезны: «эти трудности никакими жестами с нашей стороны не устранимы».
Разрываясь между двумя позициями, Чернов одновременно критикует и тех, кто предлагает разгромить Германию, надеясь, что она слаба, не понимая, что война до победного конца означает войну без конца; и тех, кто предлагал отменить всякие наступления. К последним относились большевики, которым предложено было задуматься, что как раз противоположная позиция была бы на руку пролетариату Германии. Здесь можно было бы понять, почему большевики желали поражения только своему правительству, но не такому же «буржуазному» правительству Германии.
Выход из противоречия Чернов предложил столь же простой, сколь и нелепый: просто не ставить в зависимость социалистическую революцию от военного счастья и положения на фронтах. Потому что, мол, нам интересны не переговоры с дипломатами, а демократы воюющих стран, а ещё раньше следовало бы провести съезд представителей революционных социалистических партий всех стран. А до тех пор – бессмысленно ставить ультиматумы великим державам.
Ядовитый Мартов (46) подчеркнул слова Чернова о том, что проблема прекращения империалистической войны могла быть разрешена только одним способом: необходимо «подготовить общественное мнение европейской демократии, союзной демократии», а также социалистической конференции, чтобы провести через союзников общую идею российской революции об отказе от аннексий и контрибуций. Разумный вопрос для такой конференции: с какой стати российский солдат, который не должен проливать кровь за Константинополь и Персию, а также за российские окраины, должен проливать кровь за присоединение к Франции Лотарингии?
Но дело конференции, – к онстатирует Мартов, – н е продвинулось. Предлагается ждать благоприятных условий. А пока, как объясняет Керенский, надо провести наступление, чтобы армия не стояла долго без движения. И здесь Марков снова с полным основанием говорит, что цели войны не выяснены, а значит – нет причин для наступления. Из этого следует, что ни Керенскому, ни Мартову цели войны не ясны. Территориальная целостность страны для них не может быть такой целью, и они её не высказывают, поскольку являются адептами революции, призванной разрушить государство – прежде всего, реализуя пресловутый принцип федерализма, который в дальнейшем искалечил кое-как сохраненную государственность на век вперед.
Когда очередь выступать дошла до Зиновьева, он ответил Чернову: то, что тот назвал «игрой ва-банк», есть как раз единственно возможный план, а надежда на проведение конференции союзных держав – это игра в бирюльки. Большевики делали ставку на социалистическую революцию в других странах и видели, что там она начинается. Только в этом они предполагали возможность закончить войну без аннексий и контрибуций. Ведь любые конференции с английскими и французскими империалистами известно чем закончатся! Фактически Зиновьев подводил к мысли, что надо заниматься не вопросами армии, а организацией революций – в том числе и в союзных державах. Что, разумеется, предполагало даже не сепаратный, а односторонний мир – невзирая на последствия. Но, как мы теперь знаем, что все попытки большевистского режима, который установился как раз ценой сепаратной капитуляции в Бресте, организовать революции в Европе закончились полным провалом.