Хроника объявленной смерти, объявленной заранее
![Хроника объявленной смерти, объявленной заранее](/uploads/covers/2023-10-12/xronika-obyavlennoj-smerti-obyavlennoj-zaranee-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Габриэль Гарсия Маркес
- Жанр: Современная проза
- Дата выхода: 2017
Читать книгу "Хроника объявленной смерти, объявленной заранее"
***
Байардо Сан Роман, человек, вернувший жену в родительский дом, впервые появился в городке годом раньше, в августе, за шесть месяцев до своей свадьбы. Он прибыл на еженедельном пароходе с несколькими дорожными сумками, серебряные застежки которых сочетались с пряжкой его ремня и колечками для шнурков на ботинках. Ему было за тридцать, но выглядел он моложе — с узкой талией юного тореадора, золотистыми глазами и кожей, словно прокаленной на медленном селитряном огне. Он приехал в коротком пиджаке и брюках в обтяжку — и то, и другое из бычьей кожи, — и в лайковых перчатках одного с ними цвета. Магдалена Оливер, прибывшая на том же пароходе, глаз не могла от него оторвать во время путешествия. “На педика смахивал, — сказала она мне. — А жаль, так маслом бы его намазала да живьем бы съела”. Она была не единственной, у кого возникли подобные мысли, и не последней, кто уяснил, что Байардо Сан Роман — не тот мужчина, которого разгадаешь с первого взгляда.
Моя мать под конец августа прислала мне в колледж письмо, где между прочим замечала: “К нам сюда приехал очень странный человек”. В следующем письме она писала: “Странного человека зовут Байардо Сан Роман, все говорят, что он прелесть, но я его еще не видела”. Никто так и не узнал, зачем он приехал. Кому-то, не устоявшему перед искушением спросить его об этом незадолго до свадьбы, он ответил: “Путешествую с места на место, ищу, на ком жениться”. Возможно, это было правдой, но с тем же успехом могло означать что угодно, поскольку его манера изъясняться скорее затуманивала суть дела, чем проясняла ее.
Первым же вечером, придя в кино, Байардо Сан Роман дал понять, что он инженер-путеец, и говорил о необходимости срочной прокладки железной дороги вглубь страны, чтобы покончить с нашей зависимостью от капризов реки. На следующий день ему нужно было отправить телеграмму, и он сам отстучал ее на ключе да еще обучил телеграфиста собственному способу использования истощившихся батарей. С таким же знанием дела он вел разговор о болезнях в приграничных областях с военным врачом, в те месяцы находившимся у нас по случаю набора в армию. Он любил шумные и долгие праздники, но пил, не теряя головы, мирил ссорящихся и был противником нечистой карточной игры. Как-то в воскресенье после мессы он бросил вызов самым искусным пловцам, — а таких оказалось немало, — и оставил на двадцать взмахов позади себя лучших из них в заплыве через реку туда и обратно. Моя мать написала мне об этом в письме, завершив его замечанием в своем духе: “Похоже, он к тому же купается и в золоте”. Это вполне соответствовало скороспелой легенде о том, что Байардо Сан Роман не только умеет делать всё на свете — и делать превосходно, — но к тому же обладает безграничными средствами. Мать дала ему окончательное благословение в своем октябрьском письме: “Людям он очень нравится, — писала она мне, — потому что он честен и у него доброе сердце, а в прошлое воскресенье он причащался, опустившись на колени, и помогал служить мессу на латыни”. В те времена причащаться стоя не позволялось, а служба только на латыни и велась, но моя мать имеет привычку делать такого рода избыточные уточнения, когда хочет вникнуть в суть вещей. Однако после этого одобряющего вердикта она отправила мне два других письма, в которых о Байардо Сан Романе не говорилось ни слова, хотя тогда уже всем было известно, что он хочет жениться на Анхеле Викарио. Лишь много лет спустя после той несчастной свадьбы она мне призналась, что познакомилась с ним, когда исправлять октябрьское письмо было уже поздно, и что его золотистые глаза заставили ее содрогнуться от страха.
— Почудилось, похож на дьявола, — сказала она мне, — но ведь ты сам говорил, что писать в письмах о таких вещах не следует.
Я познакомился с ним чуть позже, чем она, когда приехал домой на рождественские каникулы, и мне он не показался таким уж странным, как о нем говорили. Он показался мне и впрямь симпатичным, но ему было далеко до идиллического описания Магдалены Оливер. Он показался мне более серьезным, чем можно было судить по его веселым выходкам, в нем ощущалось какое-то напряжение, плохо скрываемое за чрезмерной любезностью. А главное, он показался мне человеком очень печальным. К тому моменту было уже официально объявлено о его помолвке с Анхелой Викарио.
Осталось для всех неясным, как они познакомились. Хозяйка пансиона для одиноких мужчин, где жил Байардо Сан Роман, рассказывала, что как-то в конце сентября во время сиесты он отдыхал в гостиной, полулежа в кресле-качалке, когда Анхела Викарио и ее мать пересекали площадь с корзинами искусственных цветов. Байардо Сан Роман приоткрыл глаза, увидел двух женщин во всём мрачно-черном, которые казались единственными живыми существами среди отупения послеобеденной жары, и спросил, кто молодая. Хозяйка ответила ему, что она — младшая дочь женщины, идущей рядом, и что зовут ее Анхела Викарио. Байардо Сан Роман проводил их взглядом до другого конца площади.
— Имя ей подходит, — сказал он.
Затем откинул голову на спинку качалки и снова прикрыл глаза.
— Когда я проснусь, — сказал он, — напомните мне, что я намерен на ней жениться.
Анхела Викарио рассказала мне, что хозяйка пансиона поведала ей об этом случае еще до того, как Байардо Сан Роман принялся ее обхаживать. “Я очень испугалась”, - сказала она мне. Трое из тогдашних обитателей пансиона подтвердили, что такой случай имел место, однако четверо других были не слишком в этом уверены. Зато все версии совпадали в том, что впервые Анхела Викарио и Байардо Сан Роман встретились во время национального праздника в октябре на благотворительном базаре, где Анхеле Викарио отвели роль продавщицы лотерейных билетов. Байардо Сан Роман, появившись на празднике, направился прямиком к истомленной лотерейщице, с головы до пят закутанной в траур, и спросил ее, сколько стоит граммофон с перламутровыми инкрустациями, главная приманка вечера. Та ответила, что граммофон не продается, и что его разыграют в лотерею.
— Тем лучше, — сказал он, — так будет проще, да к тому же дешевле.
Она призналась мне, что ему удалось произвести на нее впечатление, но только обратное тому, что рождает нежные чувства. “Всегда терпеть не могла самоуверенных мужчин, а уж такого заносчивого я в жизни не видела, — сказала она мне, вспоминая тот день. — К тому же я решила, что он поляк”. Ее неприязнь еще больше усилилась, когда в момент всеобщего возбуждения она выкрикнула номер билета, выигравшего граммофон, и обладателем билета действительно оказался Байардо Сан Роман. Не могла же она вообразить, что единственно из желания поразить ее он скупил все билеты лотереи.
Той же ночью, вернувшись домой, Анхела Викарио обнаружила у себя граммофон, обернутый подарочной бумагой и украшенный бантом из органди. “До сих пор не пойму, как он узнал, что у меня был день рождения”, - сказала она мне. Ей стоило немалого труда убедить родителей, что она не давала Байардо Сан Роману никакого повода посылать ей подобный подарок, да еще так открыто, что это было всеми замечено. Тогда старшие братья Анхелы Викарио, Педро и Пабло, понесли граммофон в пансион, чтобы вернуть хозяину, и при этом подняли такой шум, что не осталось никого, кто видел бы, как граммофон вносят, и не видел, как его снова выносят. Ибо единственным, чего не приняла в расчет семья Викарио, было неотразимое обаяние Байардо Сан Романа. Близнецы заявились домой лишь на рассвете следующего дня, очумев от выпивки, они притащили обратно граммофон да еще и привели с собой самого Байардо Сан Романа, чтобы продолжить гулянку дома.
Анхела Викарио была младшей дочерью в семье крайне скудного достатка. Ее отец Понсио Викарио, ювелир для бедных, потерял зрение, создавая бесчисленные золотые безделушки, чтобы поддерживать честь семьи. Пурисима дель Кармен, ее мать, была школьной учительницей, пока не вышла замуж — на всю жизнь. Ее кроткий и несколько подавленный вид с успехом скрывал силу характера. “На монашку была похожа”, - вспоминает Мерседес. Она с таким жертвенным рвением отдавалась заботам о муже и воспитанию детей, что вокруг порой забывали о ее собственном существовании. Две старшие дочери вышли замуж очень поздно. Кроме братьев-близнецов была еще средняя дочь, но та умерла от лихорадки в помраченном сознании, и два года спустя по ней всё еще носили траур — довольно условный в доме, но крайне строгий на улице. Братьев растили так, чтобы они стали настоящими мужчинами. Сестер воспитывали, готовя к замужеству. Они умели вышивать на пяльцах, шить на машинке, плести кружева на коклюшках, стирать и гладить, делать искусственные цветы, готовить разные сласти и составлять приглашения на помолвку. В отличие от ровесниц, без особого почтения относившихся к обрядам смерти, четыре сестры были мастерицами в древней науке ухода за болящими, в утешении умирающих и в обряжении умерших. Единственное, в чём упрекала их моя мать, была привычка сестер расчесывать волосы перед сном. “Девочки, — говорила им она, — не расчесывайтесь на ночь, корабли в море заблудятся”. В остальном же она считала, что не было дочерей, воспитанных лучше. “Они — само совершенство, — часто слышал я от нее. — Любой мужчина будет с такой счастлив, потому что их растили для страданий”. Однако тем двоим, что женились на старших дочерях, было нелегко прорвать замкнутый круг — сестры всегда и всюду ходили вместе, устраивали танцы только для женщин и были склонны усматривать тайные умыслы в любых намерениях мужчин.
Анхела Викарио была самой красивой из четырех, и моя мать говорила, что она родилась, подобно великим королевам прошлого, с пуповиной, обвившейся вокруг шеи. Но в ее облике сквозила беспомощность, она была некрепка духом, и это предвещало ей смутное будущее. Из года в год я встречал ее во время рождественских каникул, и с каждым разом она выглядела всё более неприкаянной, когда сидела по вечерам у окна своего дома, мастеря из лоскутков и проволоки искусственные цветы или напевая с соседками вальсы старых дев. “Саму ее надо насадить на проволочку, — говорил мне Сантьяго Насар, — эту твою дуреху-кузину”. Но однажды, незадолго до того как она надела траур по умершей сестре, я увидел Анхелу Викарио на улице — впервые в платье взрослой женщины, с завитыми волосами — и едва мог поверить, что это она. Впрочем, то было лишь минутное видение: с годами слабость ее духа усугублялась. Поэтому, когда стало известно, что Байардо Сан Роман намерен на ней жениться, многие усмотрели в этом коварство чужака.
Семья же Викарио восприняла это не только всерьез, но и с бурным ликованием. За исключением Пуры Викарио, которая выставила условие — Байардо Сан Роман должен удостоверить свою личность. Пока что никому не было известно, кто он такой. Его прошлое не простиралось дальше того вечера, когда он, разряженный, как артист, сошел на берег, а сам он о своем происхождении рассказывал столь скупо, что самые бредовые предположения могли оказаться правдой. Дошло до разговоров о том, что он ровнял с землей целые деревни и сеял ужас в Касанаре[5], командуя военным отрядом, что он бежал с кайенской каторги, что его видели в Пернамбуко, где он пытал счастья, выступая с парой дрессированных медведей, и что в Проливе Ветров он поднял со дна останки испанского галеона, груженного золотом. Байардо Сан Роман положил конец этим домыслам очень просто — привез всю свою семью.