Хроника объявленной смерти, объявленной заранее
![Хроника объявленной смерти, объявленной заранее](/uploads/covers/2023-10-12/xronika-obyavlennoj-smerti-obyavlennoj-zaranee-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Габриэль Гарсия Маркес
- Жанр: Современная проза
- Дата выхода: 2017
Читать книгу "Хроника объявленной смерти, объявленной заранее"
***
Зверские ножевые раны оказались словно началом безжалостного вскрытия, которое был вынужден произвести отец Амадор ввиду отсутствия доктора Дионисия Игуарана. “Мы будто убивали его после смерти еще раз, — сказал мне бывший священник в своем пристанище в Калафеле. — Но таков был приказ алькальда, а приказы этого дикаря, даже самые дурацкие, приходилось исполнять”. Это не вполне справедливо. В сумятице того безумного понедельника полковник Апонте срочно снесся по телеграфу с губернатором провинции, и тот уполномочил полковника принять предварительные меры, пока к нам направят судебного следователя. Алькальд, в прошлом армейский офицер, не имевший никакого опыта по части судопроизводства, был слишком самонадеян, чтобы спросить знающих людей, с чего надо начинать. Первым, чем он озаботился, стало вскрытие. Кристо Бедойя, в то время студент-медик, сумел уклониться по причине своей близкой дружбы с Сантьяго Насаром. Алькальд подумал, что труп можно будет заморозить и сохранить до возвращения доктора Дионисия Игуарана, но не нашел холодильника в человеческий рост, а единственный подходящий, на рынке, оказался неисправен. Тело было выставлено для прощания в центре залы на узкой железной кровати, а тем временем для него готовили богатый гроб. Из спален и даже из соседских домов принесли вентиляторы, но желающих взглянуть на покойного было столько, что из залы пришлось вынести мебель, снять со стен клетки и горшки с папоротниками, но всё равно духота стояла невыносимая. Собаки, возбужденные запахом смерти, только усиливали общее смятение. Они выли, не умолкая, с момента моего прихода, когда Сантьяго Насар еще агонизировал в кухне, а Дивина Флор с громкими рыданиями отгоняла их дверным засовом.
— Помоги! — крикнула она мне. — Они хотят сожрать его кишки!
Мы заперли собак в стойлах. Пласида Линеро позднее велела, чтобы их убрали куда-нибудь подальше до окончания похорон. Но к полудню они невесть как выскочили из заточения и, точно взбесившиеся, ворвались в дом. Пласида Линеро единственный раз вышла из себя.
— Твари поганые! — закричала она. — Убейте их!
Приказание было немедля исполнено, и дом снова погрузился в тишину. До того момента состояние тела не вызывало опасений. Лицо оставалось незатронутым, на нем застыло выражение, которое бывало, когда покойный пел; Кристо Бедойя вправил на место внутренности и перепеленал тело длинными кусками полотна. Однако к вечеру из ран стала сочиться похожая на сироп жидкость, привлекшая множество мух, а вокруг губ проступило темно-лиловое пятно и очень медленно, точно тень облака на воде, расползлось до корней волос. Лицо, которое всегда было приветливым, обрело выражение враждебности, и мать закрыла его платком. Тут полковник Апонте понял, что ждать больше нельзя, и приказал отцу Амадору произвести вскрытие. “Хуже будет, если через неделю его придется выкапывать”, - сказал он. Отец Амадор когда-то изучал терапию и хирургию в Саламанке, но потом, так и не получив диплома врача, поступил в семинарию, поэтому даже алькальд сознавал, что вскрытие будет незаконным. Тем не менее заставил выполнить свой приказ.
Это было варварское кромсание, которое происходило в здании муниципальной школы при участии аптекаря, — он вел записи, — и студента-медика первого курса, проводившего здесь каникулы. Под рукой у них было лишь несколько простейших хирургических инструментов, в остальном они орудовали кустарными резаками. Впрочем, если забыть об изуродованном теле, отчет отца Амадора выглядел вполне достоверно, и следователь внес его в заключение как полезный документ.
Семь из многочисленных ран явились смертельными. Печень была почти рассечена двумя глубокими ударами спереди. Желудок оказался поражен четырежды, причем один раз нож прорвал его насквозь и покалечил поджелудочную железу. Еще шесть ран меньшего размера нашли на поперечной ободочной кишке и многочисленные проколы — на тонкой. Единственный удар, нанесенный со спины в область третьего поясничного позвонка, прорезал правую почку. Брюшную полость заполняли сгустки крови, а в полужидком содержимом кишечника обнаружился золотой медальон Кармелитской Пресвятой Девы, проглоченный Сантьяго Насаром в возрасте четырех лет. Полость грудной клетки была пробита дважды: первый удар справа пришелся между вторым и третьим ребром и задел легкое, второй — рядом с левой подмышкой. Имелось также шесть небольших ран на руках и предплечьях и два горизонтальных рассечения: одно — на правом бедре и второе — на мышцах живота. Глубокий разрез остался на ладони правой руки. Как сказано в отчете: “напоминавший раны Распятого”. Вес головного мозга оказался на шестьдесят граммов больше, чем у рядового англичанина, и отец Амадор заявил в отчете, что Сантьяго Насар обладал высочайшим интеллектом и блестящими перспективами. Однако под конец он отмечал гипертрофию печени, объясняя ее желтухой, которую плохо лечили. “Так что в любом случае, — сказал он мне, — жить ему оставалось всего несколько лет”. Доктор Дионисио Игуаран, который и в самом деле лечил от желтухи двенадцатилетнего Сантьяго Насара, вспоминал об этом вскрытии с негодованием. “Только священник мог быть таким болваном, — сказал он мне. — Невозможно было заставить его понять, что у нас, жителей тропиков, печень больше, чем у европейцев”. Отчет завершался выводом, что причиной смерти явилась обильная кровопотеря, которую могла вызвать любая из семи больших ран.
Нам вернули совсем другое тело. Полчерепа было раздроблено трепанацией, а лицо красавца, которое пощадила смерть, утратило сходство с самим собой. К тому же священник с корнем вырвал изрубленные внутренности, но под конец не знал, что с ними делать, и, яростно осенив крестным знамением, швырнул в помойное ведро. У последних зевак, прилипших к окнам школы, навсегда отшибло любопытство, помощник-студент упал в обморок, а полковник Ласаро Апонте, как повидавший, так и сам сотворивший немало кровавых жестокостей, кончил тем, что, будучи спиритом, сделался еще и вегетарианцем. Пустая оболочка, набитая тряпьем и негашеной известью и наспех зашитая грубой бечевкой, продетой в рогожные иглы, едва не развалилась, когда мы клали ее в новый, обитый шелком гроб. “Я думал, так он дольше сохранится”, - сказал мне отец Амадор. Вышло наоборот: нам пришлось спешно хоронить его уже на рассвете — труп был в таком скверном состоянии, что стало невозможно находиться в доме.
Наступал угрюмый вторник. Мне не хватило смелости, чтобы спать в одиночестве после тягостного дня, и я толкнул дверь дома Марии Алехандрины Сервантес в надежде, что она не заперта на засов. Тыквенные фонарики светились среди ветвей деревьев, а на площадке для танцев горели костры, над которыми дымили большие котлы, — это мулатки перекрашивали в траур свои праздничные платья. Я нашел Марию Алехандрину Сервантес бодрствующей, — как всегда на рассвете, — и совершенно голой, — как всегда, когда в доме не было посторонних. Она сидела по-турецки на своем королевском ложе перед громадным блюдом еды: телячья грудинка, отварная курица, окорок и гарнир из бананов и овощей — там хватило бы на пятерых. Есть без меры — то был ее единственный способ плакать, и никогда прежде я не видел, чтобы она предавалась еде с такой скорбью. Я лег рядом с ней — в одежде, почти без слов, я тоже плакал на свой лад. Я думал о беспощадной судьбе Сантьяго Насара, которая не просто заставила его заплатить смертью за двадцать лет удачи, но даже и тело его расчленила, выпотрошила и уничтожила.
Мне приснилось, что в комнату вошла женщина, держа на руках маленькую девочку, которая грызла без передышки кукурузные зерна, и они, полупрожеванные, падали женщине на грудь. Женщина сказала мне: “Так вот и жует без толку — половину выбросит, половину выплюнет”. Внезапно я ощутил алчущие пальцы, которые расстегивали пуговицы моей рубашки, ощутил опасный запах хищницы любви, прильнувшей к моей спине, и ощутил, как погружаюсь в блаженство зыбучих песков ее нежности. Внезапно она остановилась, кашлянула откуда-то издалека и выскользнула из моей жизни.
— Не могу, — сказала она. — Ты пахнешь им.
Не только я. В тот день всё пахло Сантьяго Насаром. Братья Викарио почувствовали этот запах в камере, куда их запер алькальд на то время, пока он сообразит, что с ними делать дальше. “Сколько ни тер себя мылом и мочалкой, не мог от этого запаха избавиться”, - сказал мне Педро Викарио. Они провели без сна уже три ночи, но расслабиться не могли, ибо едва они начинали засыпать, как снова совершали преступление. Уже почти стариком, пытаясь объяснить свое состояние в тот нескончаемый день, Пабло Викарио сказал мне без малейшего затруднения: “Всё равно как проснуться, а потом проснуться еще раз”. Эта фраза навела меня на мысль, что самым непереносимым для них в тюрьме должно было стать отрезвление.
Камера была длиной в три метра, с закрытым решеткой окошком под самым потолком, в ней имелись переносная параша, рукомойник с тазом и кувшином и две кирпичные койки, покрытые грубыми циновками. Полковник Апонте, под чьим руководством построили тюрьму, говорил, что нет на свете гостиницы с более гуманными порядками. Мой брат Луис Энрике был с этим согласен — однажды ночью его засадили сюда из-за какой-то стычки между музыкантами, и алькальд милосердно позволил, чтобы одна из мулаток присоединилась к нему. Возможно, и братья Викарио согласились с этим в восемь часов утра, когда почувствовали себя в безопасности от арабов. В тот момент они испытывали гордость от сознания исполненного долга, и единственным, что их беспокоило, был навязчивый запах. Они попросили принести им побольше воды, хозяйственное мыло и мочалку, смыли кровь с рук и лиц, затем постирали рубашки, но покоя не обрели. Педро Викарио попросил еще слабительное и мочегонное, а также стерильный бинт, чтобы сменить повязку, и ему удалось помочиться — дважды за утро. Однако жизнь становилась для него настолько трудной по мере того, как тянулся день, что запах отошел на второй план. К двум часам, когда отупляющая жара, казалось, вот-вот расплавит их, Педро Викарио устал до такой степени, что был уже не в состоянии лежать на койке, но та же усталость не давала ему держаться на ногах. Боль от паха добралась до шеи, закупорила мочу, и он проникся пугающей уверенностью, что не сможет заснуть до конца жизни. “Я не спал одиннадцать месяцев”, -сказал он мне, и я, зная его достаточно хорошо, верю, что так и было. Пообедать он не смог. Зато Пабло Викарио поел понемногу от каждого принесенного блюда — и через четверть часа у него начался жуткий понос. В шесть вечера, в тот самый час, когда шло вскрытие тела Сантьяго Насара, алькальда срочно вызвали, поскольку Педро Викарио был убежден, что его брата отравили. “Я исходил водой, — сказал мне Пабло Викарио, — и мы не могли отделаться от мысли, что всё это подстроили турки[10]”. К тому времени переносную парашу выносили уже дважды, и еще шесть раз надзиратель выводил Пабло Викарио в уборную алькальдии. Там и нашел его полковник Апонте — под прицелом винтовки надзирателя в сортире без дверей, где Пабло Викарио опорожнялся такой жижей, что мысль об отравлении не казалась нелепой. Ее, впрочем, сразу отбросили, когда выяснилось, что пил он только воду и ел только то, что прислала им Пура Викарио. Тем не менее на алькальда всё это произвело такое впечатление, что он отослал заключенных под особой охраной в свой дом, пока не прибыл судебный следователь и не переправил их в тюрьму Риоачи.