Хроника объявленной смерти, объявленной заранее
![Хроника объявленной смерти, объявленной заранее](/uploads/covers/2023-10-12/xronika-obyavlennoj-smerti-obyavlennoj-zaranee-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Габриэль Гарсия Маркес
- Жанр: Современная проза
- Дата выхода: 2017
Читать книгу "Хроника объявленной смерти, объявленной заранее"
Никто не мог понять множества фатальных совпадений. Судебный следователь, приехавший из Риоачи[2], должно быть, чувствовал их, но признать не решался — его попытки дать им рациональное истолкование явно просматривались в следственном заключении. Дверь, выходившая на площадь, несколько раз именуется там, точно заголовок из бульварной газеты: “роковая дверь”. На самом деле единственное здравое объяснение, похоже, дала Пласида Линеро, ответившая на вопрос чисто материнским доводом: “Мой сын никогда не выходил через заднюю дверь, если был хорошо одет”. Это выглядело правдой до того простой, что судебный следователь записал ее примечанием на полях, но не внес в текст заключения.
Виктория Гусман, со своей стороны, заявила категорически: ни она, ни ее дочь не знали, что Сантьяго Насара поджидают, чтобы убить. Но спустя годы признала: они обе знали об этом, когда он вошел в кухню, чтобы выпить свой кофе. Им сказала женщина, которая чуть позже пяти зашла попросить подаяния — немного молока; она раскрыла им также и причину, и место, где его поджидали. “Я не предупредила его, подумала, болтают по пьянке”, - сказала мне Виктория Гусман. Однако Дивина Флор созналась впоследствии, придя ко мне, когда ее мать уже умерла, что та ничего не сказала Сантьяго Насару, потому что в глубине души желала, чтобы его убили. Сама же она не предупредила его, потому что была тогда всего лишь напуганной девчонкой, неспособной решиться на что-либо самостоятельно, и она испугалась еще сильнее, когда он схватил ее за запястье рукой, которая была ледяная и каменная, точно рука мертвеца.
Сантьяго Насар широким шагом прошел сквозь сумрак дома, подгоняемый торжествующим ревом епископского парохода. Дивина Флор побежала вперед — отворить дверь, стараясь не дать ему догнать себя среди клеток со спящими птицами в столовой, среди плетеной мебели и горшков с папоротниками, развешанных в зале, но, отодвинув засов, она уже не смогла ускользнуть от руки плотоядного ястреба. “Сразу за передок стал хватать, — сказала мне Дивина Флор. — Всегда так делал, когда вокруг никого, — зажмет в углу и тискает, но в тот раз я не испугалась, как обычно, только ужасно захотелось плакать”. Она посторонилась, давая ему выйти, и через полуоткрытую дверь увидела на площади миндальные деревья, снежно-белые в сиянии рассвета, а больше у нее не хватило смелости смотреть. “Тут как раз пароходный гудок замолчал, и петухи разорались, — сказала она мне. — Такой гвалт подняли — даже не верилось, что у нас в городке столько петухов, я подумала, их вместе с епископом привезли, на пароходе”. Единственное, что она смогла сделать для мужчины, которому так и не суждено было принадлежать ей, — это вопреки приказанию Пласиды Линеро оставить дверь не запертой на засов, чтобы в случае чего он мог быстро вернуться в дом. Некто, чью личность так и не установили, подсунул под дверь записку в конверте — в ней Сантьяго Насара предупреждали, что его поджидают, чтобы убить, а также раскрывали место, причину и другие весьма точные подробности. Конверт лежал на полу, когда Сантьяго Насар выходил из дома, но он его не увидел, не увидела его и Дивина Флор, не увидел никто — нашли записку лишь много позже, когда преступление уже совершилось.
Пробило шесть часов, но уличные фонари еще горели. На ветвях миндальных деревьев и на некоторых балконах еще висели разноцветные свадебные гирлянды, и можно было подумать, их только что повесили в честь епископа. Зато площадь, замощенная плиткой до церковной паперти, где стоял помост для музыкантов, напоминала свалку пустых бутылок и прочих отходов многолюдного гулянья. Когда Сантьяго Насар вышел из дома, несколько человек бежали к порту, торопимые ревом пароходного гудка.
Единственным открытым заведением на площади была молочная лавка, стоявшая сбоку от церкви, в ней-то и находились двое мужчин, поджидавших Сантьяго Насара, чтобы убить. Клотильде Армента, хозяйка лавки, первой увидела его в сиянии утренней зари, и ей привиделось, будто на нем костюм из алюминия. “Уже был точно призрак”, — сказала она мне. Мужчины которые собирались убить его, уснули на стульях, прижимая к коленям завернутые в газеты ножи, и Клотильде Армента сдерживала дыхание, чтобы не разбудить их.
Это были близнецы — Педро и Пабло Викарио. Им стукнуло по двадцать четыре года, и они были так похожи, что их с трудом различали. “Грубой наружности, но добродушного нрава”, - говорилось в следственном заключении. Я, знавший их со школьной скамьи, написал бы то же самое. В то утро на них всё еще были темные шерстяные костюмы, чересчур тяжелые и официальные для наших карибских мест, и вид у братьев был изможденный после многочасовой гульбы, правда, побриться они успели. Хотя они пили не переставая, начав накануне свадьбы, по прошествии трех дней они не были пьяными, скорее смахивали на двух усталых лунатиков. Они уснули с первым дуновением рассвета после почти трех часов ожидания в лавке Клотильде Арменты, уснули впервые с пятницы. Они не проснулись даже с первым ревом парохода, однако инстинкт тотчас разбудил их, когда Сантьяго Насар вышел из своего дома. Оба сразу схватились за газетные свертки, и Педро Викарио стал подниматься.
— Ради Господа нашего, — прошептала Клотильде Армента. — Отложите вы это на потом, хотя бы из почтения к сеньору епископу!
“То на меня Святой Дух снизошел”, - не раз повторяла она. На самом деле то были случайно сказанные слова — но мгновенного действия. Услыхав их, близнецы Викарио заколебались, и тот, что поднялся, снова сел. Оба взглядом провожали Сантьяго Насара, пока он пересекал площадь. “Смотрели на него вроде как с жалостью”, - рассказывала Клотильде Армента. В тот момент через площадь беспорядочной стайкой пробегали ученицы монастырской школы в своих сиротских платьицах.
Пласида Линеро оказалась права: епископ не сошел с парохода. В порту помимо городского начальства и школьников собралась масса народа, повсюду виднелись корзины с хорошо откормленными петухами, которых принесли в подарок епископу, — суп из петушиных гребешков был его любимым кушаньем. На грузовом причале штабелями сложили столько дров, что для погрузки их на пароход потребовалось бы не меньше двух часов. Но пароход не остановился. Он появился из-за поворота реки, фырча, словно дракон, — и оркестр тотчас заиграл епископальный гимн, и петухи в корзинах заголосили, взбудоражив петухов, оставшихся в городке.
К тому времени легендарные колесные пароходы на дровяной топке уже почти исчезли, а на тех немногих, что доживали еще свой век, не было ни пианол, ни кают для свадебного путешествия, да и плыть-то против течения им удавалось с большим трудом. Но этот был совсем новый — вместо одной трубы на нем высились две, опоясанные нарисованными флагами, а кормовое колесо с деревянными лопастями обеспечивало ему напор морского судна. На верхней палубе возле капитанской каюты стоял епископ в белой сутане со своей свитой испанцев. “Погода была как на Рождество”, - сказала моя сестра Маргот. Всё произошло, по ее словам, так: проходя вдоль причала, пароход свистнул струей пара под давлением и обдал сыростью тех, кто стоял в первых рядах. Это был мимолетный мираж: епископ начертил в воздухе крестное знамение перед толпой на пристани и продолжал механически крестить воздух — без злости, без вдохновения, — пока пароход не исчез из виду, и в порту остался лишь петушиный крик.
У Сантьяго Насара были основания чувствовать себя обманутым. Он внес свою лепту — несколько вязанок дров — в общественные хлопоты отца Амадора, да еще лично отбирал петухов с самыми аппетитными гребешками. Впрочем, досада его была недолгой. Моя сестра Маргот, которая была с Сантьяго Насаром на причале, нашла его в прекрасном настроении, он жаждал поскорее продолжить праздник, хотя аспирин не принес никакого облегчения. “Он не выглядел простуженным, и занимало его только одно — сколько стоила свадьба”, - сказала она мне. Кристо Бедойя, который был с ними, назвал цифры, умножившие восхищение. Вместе с Сантьяго Насаром и со мной он веселился почти до четырех, после чего не пошел спать домой, к родителям, а заглянул к деду и бабке. Там он получил массу сведений, которых недоставало для подсчета свадебных затрат. Он рассказал, что было зарезано сорок индеек и одиннадцать свиней для гостей, а четырех бычков жених велел зажарить для публики на площади. Он рассказал, что в толпе раздали двести пять ящиков контрабандного алкоголя и почти две тысячи бутылок рома. Не было ни одного человека — ни богатого, ни бедного, — который остался бы в стороне от самого скандального праздника из всех, что видел на своем веку городок.
Сантьяго Насар предавался мечтам вслух.
— У меня такая же свадьба будет, — сказал он. — Им жизни не хватит, чтобы всё сосчитать.
У моей сестры словно открылись глаза. Она снова подумала о счастливом жребии Флоры Мигель, которая и так уже обладает многим, а на Рождество станет обладать еще и Сантьяго Насаром. “Я поняла вдруг, что лучшей партии, чем он, не найти, — сказала она мне. — Представь: красивый, воспитанный, да еще с собственным состоянием в двадцать один год!” Она не раз приглашала его на завтрак, когда у нас готовили пончики из юкки[3], а в то утро моя мать как раз собиралась их жарить. Сантьяго Насар принял приглашение с большой охотой.
— Только переоденусь — и сразу к тебе, — сказал он и спохватился, что забыл часы на тумбочке. — Который час?
Было 6.25. Сантьяго Насар взял Кристо Бедойю под руку и потянул его к площади.
— Через четверть часа буду у вас, — сказал он моей сестре.
Та стала настаивать, чтобы он пошел сразу, вместе с ней, потому что завтрак на столе. “Странная была настойчивость, — сказал мне Кристо Бедойя. — До того странная — иногда мне даже кажется, Маргот уже знала, что его собираются убить, и хотела укрыть в вашем доме”. Но Сантьяго Насар всё же убедил ее идти вперед, чтобы он успел надеть костюм для верховой езды, — ему нужно было пораньше отправиться в Дивино Ростро холостить бычков. Простившись с Маргот взмахом руки, таким же, каким простился с матерью, он стал удаляться в сторону площади, держа под руку Кристо Бедойю. Она видела его в последний раз.
Многие из тех, кто находился в порту, знали, что Сантьяго Насара собираются убить. Дон Ласаро Апонте, полковник военной академии на заслуженной пенсии и уже одиннадцать лет алькальд, отдал ему честь по-военному. “У меня были веские причины полагать, что никакая опасность ему уже не грозит”, - сказал он мне. Отец Кармен Амадор также не испытывал беспокойства. “Когда увидел его живым и невредимым, решил, что всё это выдумки”, - сказал он мне. Никто даже не поинтересовался, предупрежден ли Сантьяго Насар, — никому и в голову не могло прийти, что его не предупредили.
На самом деле моя сестра Маргот оставалась одной из тех немногих, до кого не дошла весть о том, что его собираются убить. “Да знай я об этом, я бы затащила его к нам хоть на аркане”, - заявила она следователю. То, что не знала она, удивительно, но куда более удивительно, что ничего не знала моя мать, ведь ей обо всём становилось известно раньше всех в семье, хотя она уже много лет не выходила из дома, не посещала даже церковь. Эту способность матери я оценил, когда начал рано вставать, чтобы ходить в школу. Помню ее в те утренние часы: бледная и загадочная, она подметала двор связкой прутьев в пепельном мареве рассвета, а затем, по глотку отпивая кофе, рассказывала мне обо всём, что случилось в мире, пока мы спали. Казалось, тайные нити связывают мать с другими жителями городка, особенно с людьми ее возраста, и порой она изумляла нас, заранее сообщая новости, узнать которые могла разве что с помощью ясновидения. В тот день, однако, она не прочувствовала пульса трагедии, надвигавшейся с трех часов утра. Она закончила подметать двор, и моя сестра Маргот, уходя встречать епископа, видела, что мать уже молола юкку для пончиков. “Слышно было, как петухи кричат”, - всегда говорит моя мать, вспоминая тот день. Но она никак не связала отдаленный шум с прибытием епископа, а приняла его за последние всплески свадебного веселья.