Цитадель Гипонерос
![Цитадель Гипонерос](/uploads/covers/2022-12-20/citadel-giponeros-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Пьер Бордаж
- Жанр: Фантастика
Читать книгу "Цитадель Гипонерос"
Глава 21
Обезумевшие полицейские, не чувствуя боли, словно одержимые сами себя кусали и царапали, выдирая кожу целыми клочьями. Некоторые кастрировали себя камнями, и между ног у них обильно потекла кровь. Но этого самоистязания им было недостаточно, и они продолжали с невероятной жестокостью колотить по собственным телам: по рукам, по туловищу, по лицу. Окружившие полицейских тропики — мужчины, женщины, дети, — пронзительными завываниями подстрекали их рвать себя и дальше на части. В Гранд-Нигер стекали багровые ручьи, и рыбы, привлеченные запахом и цветом крови, а равно обрывками плоти, дождем падавшими в мутную воду, собирались у берега, чтобы урвать долю добычи.
— Неужели вы ничего не сможете сделать, чтобы остановить этот ужас? — спросила побледневшая Афикит.
Мышцы рук у нее занемели от веса Йелли, а несмолкающие вопли бавалохо заставили ее перейти на крик.
— Они облили их особенным растительным веществом, — ответил Эктус Бар. — Ядом, который просачивается через поры кожи и доходит до нервных центров. Они не остановятся, пока не погибнут! У тропиков это зовется
— Почему они не кинулись на нас?
— Они даже не знали, что вы там были. Они вами не одержимы.
— Вы так о них говорите, будто они еще и способны различать…
— Тропики употребляют чары, управляющие мозгом. Они использовали полицейских как машины, как роботов, они запрограммировали их сначала на убийство Красно-Фиолетового и его друзей, а затем на самоуничтожение. Сила платонианских растений безгранична.
Скаиты исчезли в самый неподходящий для кардинала Киля и двух его экзархов момент, но духовенству было некогда сокрушаться. Полицейские налетели на них, словно дикие звери, и в несколько минут расчленили их на куски. Они не притронулись к свои волнобоям, они разделали крейциан голыми руками, они располосовали их одежду, распороли своими ногтями животы и выгребли внутренности, которые принялись пожирать как голодные животные. Кардинал и экзархи извивались на земле, издавая истошные стенания. Миссионер же, их единоверец, похоже, упивался их агонией с несомненным удовольствие.
После полицейские с перепачканными в крови и экскрементах губами размозжили камнями черепа своих начальников, а затем, все более разъяряясь, начали увечить себя. Сан-Франциско и Феникс с равнодушием наблюдали за этим ужасающим зрелищем: их детство и юность отметила своей печатью жестокость. Долгие годы они смотрели на израненные, замороженные, окруженные багровыми облачками тела мужчин и женщин, залитых в ледяные столбы Ториала.
На провал Бавало постепенно спускалась ночь, размывая цвета и очертания. Небесные смерчи окрасились в мягкие тона от бледно-зеленого до темно-синего. Цветы буг-буга раскрылись и выпустили облака пыльцы, ее острый горький аромат перекрыл более тяжелый запах крови. Засветились биолюминесцентные папоротники, отдавая накопленный за день свет; их переплетающиеся побеги украсили стены провала золотыми гирляндами.
Афикит вгляделась в безучастное лицо Йелли, резко выделявшееся бледностью в темноте. Корунд в перстне муффия оставался безнадежно тусклым, похожим на стекляшку, словно угасал вместе с девочкой. Из глаз Афикит потихоньку катились слезы, прочерчивая на щеках обжигающие следы. Она больше двадцати лет не плакала, потому что отец, Шри Алексу, воспитал ее в строгом соблюдении сиракузянского этикета, и она долго считала эмоциональные проявления признаком слабости, но ей чудилось, что злорадная судьба подбрасывает ей возможность наверстать упущенное.
— Как вы думаете, тропики могут вылечить мою дочь? — спросила она миссионера.
— Они настолько искушены в растениях, что такая вероятность есть, но их реакции непредсказуемы, часто непонятны постороннему, — ответил Эктус Бар. — Хотя я работаю с ними более пятнадцати лет, я регулярно ошибаюсь относительно их намерений. Мое официальное прозвище Желто-Белый, но еще они меня зовут
Полицейские в центре арены, образованной тропиками, рухнули, но даже лежа на ковре травы и листьев, даже наполовину погрузившись в воду Гранд-Нигера, они методично продолжали себя калечить, вгрызаясь зубами в собственные руки, отдирая целые куски мяса, постепенно обнажая плечевые кости. Кровь толчками хлестала из разорванных артерий и вен. Их бесстрастные лица, невыразительные глаза, их механические жесты подтверждали, как прав был Эктус Бар, говоря о них как о роботах. Что-то неотвратимое, неумолимое было в манере, с которой они лишали себя жизни. Бледные отсветы от газовых смерчей и люминесцирующих папоротников слегка отблескивали на темной коже тропиков, оглушительные крики которых возносились к огромному устью провала.
— Они не обидятся, если мы уйдем? — спросила Афикит.
— Не думаю, но вы правы: лучше в этом убедиться, — ответил миссионер.
Он подошел к старейшинам — мужчинам и женщинам, которые держались немного в стороне от толпы, как будто приглядывали за мучениями «отвратительной смерти, которую человек причиняет себе сам» исключительно в силу положения. После кратких переговоров он повернулся к Афикит и кивком показал, что старейшины дали свое согласие.
— На ваши просьбы они ответили словами «
— И что это значит?
Миссионер открыл металлическую дверцу шкафа, взял старинную магнитную лампу и щелкнул выключателем питания. Комнату залил янтарный свет, высветив корзины из веток, утоптанную землю пола (у миссионера все не хватало решимости взяться и замостить полы во всех комнатах миссии), несколько больших полых скорлуп от орехов, наваленных у подножия кушеток….
— Что-то вроде «богини, упавшей с неба», — ответил Эктус Бар. — Не совсем богиня, впрочем, а скорее существо света… Или существо, спустившееся из света… Их язык интерпретировать не легче, чем их поведение! Еще они говорили о «
Стоя на коленях у скамейки, Афикит нежно погладила Йелль по ледяному лбу. Интуиция настойчиво нашептывала ей, что исчезновение скаитов как-то связано с Тиксу. Думая о нем, она чувствовала сильный озноб, и уверилась, что больше никогда его не увидит. Что имела в виду Йелль, когда предсказывала его возвращение с пустотным сердцем под обликом человека? Полностью ли владела своим рассудком, когда произносила эти ужасные слова?
— Не совсем так… Два моих друга-жерзалемянина, моя дочь и я сама были заморожены и…
— Четыре крио из епископского дворца! — воскликнул миссионер. — Один из моих однокашников рассказал мне эту историю, когда я по случаю заглядывал в Даукар. Вы… Найя Фикит?
— Афикит Алексу, но кое-кто, я полагаю, действительно зовет меня Найя Фикит. Когда нас оживили, Мальтус Хактар отвел нас к дерематам в ремонтной мастерской епископского дворца. Они с муффием Церкви должны были рематериализоваться вслед за нами через несколько минут.
— Что могло им помешать перенестись?
— Дворец был в огне… Возможно, их захватили врасплох наемники-притивы.
— Значит, это был не просто слух: имперские силы штурмом взяли епископский дворец. Кардиналы и викарии захотели шкуры Маркитоля, но откуда нам знать, заполучили ее или нет!
— Маркитоль?
— Маркинатянин, паритоль, Барофиль Двадцать пятый. Я полагал его мерзавцем, как и его предшественника, но ваши слова проливают новый свет на его фигуру и заставляют меня изменить точку зрения. И я немного лучше понимаю фанатичную преданность моего земляка Мальтуса Хактара преемнику Двадцать четвертого…
Крики тропиков пронизывали тонкие стены из лиан и соломенную крышу. Йелль так побледнела, что Афикит на какие-то секунды решила, что та умерла. Она наложила большой и указательный пальцы ей на шею, нащупала яремную вену и почувствовала очень слабое биение сердца девочки.
— Долго она не продержится, — выдохнула отчаявшаяся молодая женщина.
В свою очередь в кабинет влетели Сан-Франциско и Феникс. Черты их обычно непроницаемых лиц исказил ужас.
— Моя голова подсказывает мне, что эти люди свои собственные совершенно потеряли! — негодовал Сан-Франциско. — Они накинулись на трупы полицейских, порезали их на мелкие кусочки и раздавали зрителям.
— Они и нам предложили поесть! — добавила Феникс. — Наши головы посоветовали нам принять, чтобы не идти против их обычаев, но нашим сердцам отвратительна мысль о поедании человеческой плоти.
Она разжала руку и выпустила небольшой кусок окровавленного мяса, который с глухим стуком упал на утоптанную землю. Багровые капли запачкали ее просторную белую мантелетту, а заодно накидку Сан-Франциско.
— Этот обычай и мне показался мерзким, когда я прибыл в миссию, — сказал Эктус Бар, нарушая все тяжелее повисающее молчание. — Со временем я свыкся. Это, кстати, больше, чем простое привыкание: я сам с удовольствием поглощал человеческую плоть, когда понял смысл, красоту этого ритуала.
— И моя голова, и мое сердце оба хотели бы узнать, в чем же это красота антропофагии, — заявил Сан-Франциско.
Как и Феникс секундой ранее, он разжал руку и выронил бело-красный кубик из кожи и мяса, откатившийся к подножию койки.
— Тропики полагают, что, поедая плоть тех, кого они приговорили к «отвратительной смерти, которую человек причиняет себе сам», они принимают на себя часть их судьбы, часть их страданий, — вернулся к теме миссионер. — Они уберегают их от бесконечных скитаний по мирам проклятых душ. Они к тому же считают, что глотание этого мяса не даст им свернуть с пути, избавит от совершения тех же ошибок. Своего рода митридатизация[20]: каждый из жителей Бавало — мужчины, женщины и дети, — впитывает крошечное количество того духовного яда, который привел этих людей, полицейских, кардинала, экзархов, к осуждению на
— Красота этой традиции ускользает от моей головы! — обронила Феникс сквозь поджатые губы.
Эктус Бар вернулся к шкафу и торжественным жестом растворил двери, открывая аккуратные ряды (единственное место, где внутри миссии был мало-мальский порядок) книгофильмов, фишей и кодопосланий.
— Я копил заметки, голографические отчеты и записи целых пятнадцать лет. Я описал более двухсот различных обрядов, которые охватывают все события в жизни тропиков — похороны, свадьбы, рождения, битвы, — и ни один из них не оставил меня равнодушным. Вызывая в той или иной мере изумление, восхищение, отвращение, эти ритуалы разрушили защитный комплекс моего образа мыслей как крейцианина и осгорита, строившийся веками из догм — религиозных или научных. Они дали мне иное видение. В случае с каннибализмом они научили меня прощению: есть плоть человека