Когда мое сердце станет одним из Тысячи
![Когда мое сердце станет одним из Тысячи](/uploads/covers/2024-02-23/kogda-moe-serdce-stanet-odnim-iz-tysyachi-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Аманда Стайгер
- Жанр: Современная проза
- Дата выхода: 2020
Читать книгу "Когда мое сердце станет одним из Тысячи"
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
На следующий день, когда я захожу навестить Стэнли, он сидит на кровати, опираясь на стопку подушек, его рука в пластиковом гипсе и на перевязи. Он бледный, под глазами темные круги.
— Привет, — его голос звучит иначе. Это как слушать песню, сыгранную чуть фальшиво. Он не смотрит мне в глаза.
Я стою в дверном проеме, не решаясь зайти.
— Как твоя рука.
— Болит, но я буду жить. Меня сегодня выписывают. Врачи хотели, чтобы я остался дольше, но я отказался. Я через такое уже проходил. Хочу просто оказаться дома, — он улыбается расплывчатой улыбкой. — Сможешь меня подвезти?
По дороге домой он молчалив и замкнут. Возможно, он все еще не отошел от обезболивающих.
Я задумываюсь, собирается ли он обратиться в полицию. Я стараюсь не связываться с властью, если нет острой нужды, но, насколько мне известно, у него подобных барьеров нет.
— Что ты сказал людям в больнице. О том, что произошло.
— Сказал, что поскользнулся на льду.
Одной рукой я хватаюсь за свою окровавленную толстовку, размышляя, не из-за меня ли он соврал, чтобы для меня обошлось без последствий.
— Я твой должник, — замечает он. — Если бы ты не сделала, что сделала, я бы сейчас весь был в гипсе, а не только с подвязанной рукой.
Он все еще не смотрит на меня. Он встревожен. Ну конечно, он же только что видел, как я превратилась в настоящего примата. Он видел, как я практически откусила человеку ухо.
Когда мы оказываемся у него дома, я укладываю его в постель и подкладываю ему под спину подушки. Я замечаю, что он дрожит, и подтягиваю одеяло до груди.
— Спасибо.
Лампа горит, но в комнате полно теней. Модели самолетов стоят рядами на полке, их цвета приглушены в тусклом отблеске света.
Я сажусь на край кровати.
Его глаза прикрыты, тонкие веки кажутся в синяках.
— Прости, — шепчет он.
Я моргаю:
— За что.
— Он сказал тебе все эти ужасные слова. Я так… взбесился. Но ничего сделать не смог. Это была даже не драка, а избиение.
Ах вот о чем он переживает?
— Все прошло. Это уже не важно.
— Конечно, важно. — Его рука сжимается в кулак. — В мире полно таких людей. Зачем я нужен, если даже не могу тебя от них защитить?
Мои плечи напрягаются.
— Я не просила меня защищать.
— Я знаю. Но я хочу. Хотя бы раз я хочу сделать чью-то жизнь легче, а не усложнять ее. Я не хочу быть обузой. Разве это плохо?
— Никакая ты не обуза. Прекрати говорить глупости, — слова звучат жестче, чем я хотела.
Его неровное дыхание заполняет комнату.
— Прости, — он улыбается одними губами, глаза смотрят в сторону. — Наверное, я просто слаб.
Я встаю на ноги.
— Тебе нужно принять болеутоляющее.
Я даю ему стакан воды и таблетки, которые мы купили по дороге, Стэнли проглатывает их.
— Иди, если хочешь, — бормочет он. — Я немного посплю.
Я не двигаюсь с места. Что-то не так, что-то, что не связано с этими отморозками.
— Поговори со мной.
Он сжимает губы в тонкую линию. Смотрит в сторону.
— Стэнли.
Он закрывает глаза. Проходит несколько минут, и я уже думаю, что он уснул. Но он начинает говорить — тихо и удивительно спокойно.
— Ты ведь заметила? В смысле… мои глаза.
— Что с ними.
— Я думал, что ты уже точно поняла, в чем дело, — говорит он. — Ты столько всего знаешь. Но это, конечно, редкая болезнь.
— Что именно.
— Несовершенный остеогенез. Это просто изящный способ сказать, что мои кости легко ломаются. Я могу нормально делать бóльшую часть вещей, но… скажем, я не занимался всевозможными видами спорта в детстве.
Я помню, как он сказал, что сломал берцовую кость и что ненавидит больницы. «Я неуклюжий», — говорил он.
— Сколько раз ты себе что-то ломал.
— За всю жизнь? Я не знаю. Я потерял счет после пятидесятого раза.
— Пятьдесят переломов, — мой голос звучит странно, как будто издалека.
— Бóльшая их часть случилась в детстве. Кости очень хрупкие в период роста. Я часто пропускал школу. У меня было множество операций. Иногда я чувствую себя Франкенштейном, меня разрезали и собирали столько раз, — он хихикает, как будто это шутка. — На меня теперь срабатывают металлодетекторы, потому что в обе мои бедренные кости имплантированы стержни. Без стержней я смог бы ходить только на костылях. Но я со всем нормально справляюсь. И слух я не потерял, что часто происходит у людей с моим диагнозом. Мне повезло. — Он ненадолго умолкает. — В общем, это очень пространное объяснение того, отчего у меня такие странные глазные яблоки. Это потому, что коллаген вырабатывается неправильно.
Я чувствую, как сдавливается и напрягается моя грудная клетка. Я не сразу осознаю, что это чувство вины, хотя не до конца понимаю, отчего оно.
— Мне жаль.
— Все в порядке. Я научился принимать себя как есть. Почти что. Но я знаю, что такое ходить с ярлыком диагноза, когда весь мир говорит тебе о твоих ограничениях и вещах, которые ты никогда не сможешь сделать.
Я сижу неподвижно, руки скрещены на груди, колени плотно сжаты. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что все очевидно — его трость, глаза, то, как он говорил о переломах, словно это привычное дело. Как я не заметила? Или не хотела замечать?
— Родители всегда ругались, — говорит он. — В основном из-за денег, их всегда не хватало. Все уходило на мои медицинские счета. Я так часто бывал в больнице, что знал имена всех врачей и медсестер. Они любили меня, потому что я им улыбался, а когда они спрашивали, как я себя чувствую, я всегда отвечал, что хорошо. Я говорил им, как рад, что столько людей так хорошо обо мне заботятся. Они все думали, что я смелый маленький солдатик. Но все было иначе. Ведь это они разрезали меня и вставляли мне стержни, они выдавали мне обезболивающее. Мне было просто необходимо нравиться им. То была не смелость, а выживание.
Моя рука взлетает к косичке и начинает ее дергать.
— Я думал об этом вчера ночью, — продолжает Стэнли. — И запомнил, что ты сказала про крольчих, как они растворяют в теле своих малышей, если с ними что-то не так.
Я резко втягиваю воздух.
— Все, как ты сказала. Любовь не платит по счетам.
Нет, нет, нет! Я хочу сделать пространственно-временной скачок и удалить эти слова.
— Я говорила не о тебе, — шепотом возражаю я.
— Знаю. Но такой будет моя жизнь, Элви. Еще больше переломов и больниц, месяцами ходить в гипсе или на костылях и нуждаться в помощи во всем. А когда-то я, возможно, оглохну или окажусь в инвалидном кресле, или все вместе. Мне притвориться, что это неважно? Словно в этом нет ничего такого? Как я могу просить кого-то… — его голос надламывается.
Я хватаю себя за руку, вдавливая пальцы в кожу так, что может появиться синяк.
— Я тоже больная.
— Нет! Ты бы видела себя! — он улыбается, в его лице полно горечи. — Тебе не нужен белый рыцарь, который бежал бы тебя спасать. И даже если бы был нужен, я не могу… — его голос снова обрывается. — Я просто бесполезный…
Я целую его. Я даже не задумываюсь об этом, тело движется само по себе.
Я приближаюсь слишком быстро. Мы сталкиваемся зубами, и он охает. Я немного отстраняюсь, затем снова приближаю свое лицо, осторожнее и нежнее. У него теплые, немного шершавые потрескавшиеся губы. Я не уверена, правильно ли это делаю. Может быть, это и не важно.
Я отстраняюсь, он смотрит на меня большими ошеломленными глазами.
— Зачем ты?..
— Захотела.
Он несколько раз моргает. Выражение его лица стало пустым, как будто в мозгу взорвалась крошечная атомная бомба, уничтожив все мысли.
— Ты обязательно должен был появиться на этом свете, Стэнли. Мне не стоило этого говорить в «Бастерз». Я сказала не подумав. Я расстроилась, потому что… — слова будто упираются в стенку моего горла. Отчего-то очень сложно в этом признаться, — потому что мне не понравилось, что ты был с ней.
— Я… Подожди. С кем?
Мое лицо горит.
— С той девушкой, Дороти.
Его рот приоткрывается.
— Так тебя это беспокоило?
Я хочу заползти под кровать и спрятаться.
— Элви… но я же сказал тебе, мы с Дороти просто сидим рядом в классе. Мы с ней даже не друзья.
— Ты ей нравишься, — бормочу я.
— Ей нравится играть в мамочку. Девушки часто так себя со мной ведут, потому что я тихий ботаник с палочкой. Они никогда не обращали на меня внимания, не в таком качестве. Вот почему я был так удивлен, когда ты предложила мне… — на его щеках появляется легкий румянец, — ну знаешь.
Ну конечно, Стэнли не кажется себе привлекательным. Он не понял бы, что женщина с ним флиртует, даже если бы она задрала юбку и показала свой зад, как делают иногда возбужденные самки карликовых шимпанзе.
— Элви, взгляни на меня.
Я заставляю себя посмотреть в его глаза.
— Мне она не нужна. Я хочу тебя, я хотел бы быть с тобой.
Внутри меня смущение и путаница. Будь я хорошим человеком, я бы сама толкнула Стэнли в объятия Дороти, потому что она может столько дать ему, все, чего я не могу. Но я не могу отрицать прилив яростной животной радости, которую испытываю при этих словах. «Я хочу тебя».
Он приподнимается, охватывает меня сзади за шею и приближается ко мне.
На этот раз поцелуй более медленный. Более нежный. Я чувствую слабый привкус черешни, он, наверное, ел мармелад в больнице.
Раньше я никогда не понимала притягательности этого действия. Мне всегда казалось противным обмениваться с кем-то слюной, но это не так. Может, потому что это Стэнли.
Я отстраняюсь и облизываю губы.
— Очень мокро, — говорю я, — целоваться.
— Так и задумано. — Его взгляд пробегает по моему лицу. — Хочешь, продолжим?
— Продолжим.
Его губы приближаются к моим. Глаза чуть приоткрываются, и он смотрит на меня сквозь ресницы.
— Закрой глаза, — шепчет он.
Я закрываю и сразу же понимаю зачем. Ощущения сильнее, если не отвлекаться на зрение. В комнате сразу становится намного теплее, у меня кружится голова, я теряю равновесие. Это кажется очень опасным. Я словно иду по натянутому канату над расщелиной, и одно неверное движение сбросит нас обоих в пропасть. Но я не хочу останавливаться. Не могу.
Наконец я отстраняюсь, и он делает небольшой дрожащий вздох. Его глаза медленно открываются — мягкие и расфокусированные.
Он ерзает, и я думаю, что у него заболела рука.
Затем я ощущаю, как что-то твердое упирается в мое бедро.
— Ой, — произношу я.
Он отодвигает свой таз от моего. Его румянец заметен даже в тусклом свете.
— Извини.
Я вспоминаю ту ночь в номере мотеля. То, как ускорилось его дыхание, когда он смотрел на меня. Его нежные, осторожные ласки. Тепло его рук.
Я запускаю руку под одеяло и легонько касаюсь его бедра, его мышцы напрягаются. Я не обдумываю заранее свои слова, слова, которые произношу, они выходят сами собой.
— Можем попробовать еще раз, если хочешь.
— Ты серьезно?
— Да. — Моя рука все еще на его бедре.
Он молчит, не двигается, даже не дышит.
— Стэнли? — кончик его имени приподнимается в вопросительной интонации.
Он медленно и глубоко вдыхает и выдыхает через нос.
— Помнишь, я сказал тебе, что чувствую себя как Франкенштейн? Я не шутил.
После пятидесяти переломов было бы странно, если бы у него не собралась целая коллекция шрамов.