Сирота с Манхэттена. Огни Бродвея
![Сирота с Манхэттена. Огни Бродвея](/uploads/covers/2024-02-21/sirota-s-manxettena-ogni-brodveya-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Мари Дюпюи
- Жанр: Любовные романы
- Дата выхода: 2021
Читать книгу "Сирота с Манхэттена. Огни Бродвея"
21. Воскрешение
Был час ночи, но Вулворты еще не ложились. Весь вечер они просидели на софе в гостиной, дожидаясь возвращения дочери. Но Элизабет только что позвонила из французской больницы и сказала, что до утра не приедет.
И теперь Эдвард, который с ней поговорил, расхаживал по просторной комнате, освещенной единственной лампой с опалово-розовым абажуром.
— Что еще она сказала? — спросила Мейбл. — Это действительно ее отец?
— Их с Жаном пока к нему не пускают, — отвечал Эдвард. — И они решили посидеть какое-то время в больнице. Господи, бред какой-то! Этот оборванец — Гийом Дюкен? Но где он был эти девятнадцать лет? Мог бы связаться с семьей во Франции. И почему не разыскивал малолетнюю дочь по интернатам?
— Эдвард, он бы ее там не нашел, — вставила свою ремарку Мейбл. — Вспомни, мы же не ответили на объявление этого негодяя Лароша, опубликованное, когда он был тут, в Нью-Йорке!
— Слава Богу, хотя бы детство у Элизабет было спокойным! Признаюсь тебе, дорогая: я всем сердцем желаю, чтобы Жан положил всем этим бредням конец. Чтобы он не узнал своего брата в этой жалкой развалине, мало похожей на человека. Страшно представить, какую жизнь вел этот тип в самых ужасных трущобах Нью-Йорка!
— Эдвард, прошу, не говори так! Мы еще ничего не знаем. Ты боишься?
— Да, боюсь! За Элизабет, нашу любимую дочку, которую я считаю таковой в силу отеческой любви, которую к ней испытываю. Что значат узы крови в сравнении с неизменной преданностью, заботой и нежностью, которые она видела от нас? Лисбет придет в отчаяние, если ее надежды рухнут, а еще хуже, если Гийом Дюкен окажется жалкой пародией на себя прежнего!
Мейбл кивнула, но с видимым сомнением. Встала, обняла мужа.
— Уже очень поздно, дорогой, и я устала. Пожалуйста, идем спать! Утро вечера мудренее.
Для Элизабет и Жана это был судьбоносный момент. Они проследовали за сестрой Бландин на третий этаж больницы. Посередине длинного коридора монахиня остановилась, указала на приоткрытую дверь.
— Даю вам четверть часа! Прогнозы докторов для Мартена отнюдь не радужные. Ему прооперировали раненое бедро, но после анестезии он не очнулся, что дает повод заподозрить нарушение деятельности мозга. Он в коме. Скажу еще, что его помыли и переодели в чистое белье.
С этими словами она беззвучно удалилась. Элизабет тихонько толкнула выкрашенную в белый цвет дверь, в волнении схватила Жана за руку. Какое-то время оба с замиранием сердца смотрели на человека на безукоризненно чистой постели. Голова у него была перебинтована. Настенный светильник слабо освещал палату.
— Нет, это не мой брат, — проговорил наконец Жан.
— Он, разумеется, переменился, — отозвалась Элизабет. — Я точно знаю: это папа. Стоило взять его за руку, и я это почувствовала. Для меня важен не только цвет глаз и родинка. Есть кое-что еще…
— Хорошая моя девочка, ты ошибаешься!
Элизабет только отмахнулась. Она приставила к кровати стул, села и замерла, не сводя с больного глаз. Жан примостился по другую сторону кровати на табурете.
— Дядя, если у тебя есть хоть тень сомнения, очень прошу, поищи какие-то знаки! Должно же быть что-то, доказывающее, что это действительно твой брат. Детские шрамы или бог весть что еще…
Молодая женщина тихо заплакала, снова взяла пострадавшего за руку. И моментально испытала прилив бесконечной радости. В тишине палаты слышалось напряженное дыхание больного, но для Элизабет звучал и внутренний голос, который повторял: «Это он, не бросай его!»
— Мама? — прошептала она. — Я обещаю, мамочка!
Жан вздрогнул. С тревогой воззрился на племянницу, но спрашивать ничего не стал — к горлу подступали рыдания. В раскрытой горловине больничной робы на шее у больного он увидел родинку — в том же месте, что и у Гийома. И еще кое-что — глубокий шрам на левом предплечье, которого Элизабет со своего места видеть не могла.
Он деликатно пробежал пальцами по бледному лицу пострадавшего, внимательно в него всматриваясь.
— Закрой-ка глаза на минутку, Лисбет, — потребовал он неожиданно охрипшим голосом. — Делай, что говорю!
Впечатленная этой резкостью, она поспешно зажмурилась. Жан откинул одеяла. Встал, чтобы лучше рассмотреть правую ногу больного. Во рту у него пересохло, когда он указательным пальцем провел по другому шраму, на коленке, — беловатому, на котором не росли волосы.
— Господи, возможно ли? — пробормотал он, снова укрывая больного.
— Что, дядя Жан? Что? — всполошилась Элизабет.
— Прости, что сомневался, моя девочка! Да, это мой брат Гийом! Живой! Господи, он все это время был жив!
От волнения он осекся и какое-то время жадно всматривался в лицо с закрытыми глазами, неподвижное и, таинственным образом, безмятежное. А потом заплакал. Сначала скупо, а потом по-детски, захлебываясь слезами, которые текли по щекам, по носу.
Элизабет улыбнулась. Необъяснимые прежде картинки ее плохого сна стали реальностью. Она поднесла руку своего вновь обретенного отца к губам и стала легонько целовать.
— Ты будешь жить, папочка, — тихо произнесла она минуту спустя. — Ты не можешь снова меня оставить!
— Да, Гийом, ты должен жить! — выдохнул наконец и Жан. — Кто мог подумать, что шрамы так пригодятся, когда ты их себе ставил? Иначе я бы тебя и не узнал, в таком виде…
Он всхлипнул и умолк, заметив, что Элизабет смотрит на него сияющими, счастливыми глазами.
— Папа, ты слышал? Это твой брат Жан, самый младший из Дюкенов! Вспомни мельницу на берегу Шаранты, и как каменные жернова перетирают зерно! И наш домик, и цветущий сад, за которым с любовью ухаживала мама! Папочка, очнись ради меня, своей дочки, ради мамы! Ради своей прекрасной Катрин! Ты ее часто так называл, я помню!
— А меня ты водил на речку ловить раков, Гийом! — подхватил Жан. — Я как-то вытащил большущего, и он цапнул меня за палец. Ты тогда смеялся!
Так их и застала сестра Бландин — за воспоминаниями. Посмотрела на настенные часы.
— Сестра, очень прошу, разрешите нам побыть еще! — попросила Элизабет, едва монахиня показалась на пороге. — Мы никому не мешаем. Соседняя кровать свободна.
— Это правда мой брат! — обрадованно воскликнул Жан. — Я отсюда не уйду!
— Брат он вам или нет, наш пациент нуждается в отдыхе и покое, — вынесла вердикт монахиня. — Я с удовольствием выслушаю разъяснения, если вы пожелаете их дать, в моем кабинете на первом этаже. И, если понадобится, сверюсь со старыми регистрационными книгами. Там указано, когда Мартен попал к нам впервые.
И сестра Бландин невозмутимо указала им на дверь. Элизабет еще колебалась.
— Но ведь папа может умереть в наше отсутствие! — сказала она. — Когда я держу его за руку, то знаю: он это чувствует!
— Мадам, разумеется, вы сможете навещать Мартена, если будет установлено, что он ваш отец.
— Ладно, — уступил Жан. — Следуем за вами, сестра!
При виде входящей в столовую Элизабет Мейбл вздохнула с облегчением. Было девять утра. Эдвард помогал Антонэну справиться с завтраком, но мальчик вскочил со стула, едва увидев мать.
— Мамочка, милая! — приговаривал он, словно после долгой разлуки.
Молодая женщина взяла его на руки, крепко обняла. Он обвил ее шею своими маленькими ручками.
— Где ты была?
— В больнице, Антонэн. Всю ночь. Присматривала за пациентом, который очень болен.
— Но больше не пойдешь, правда? Скажи? И можно я пойду к себе в комнату поиграю?
— Да, конечно иди. Через время я к тебе загляну!
Норма принесла кофе. Мейбл все рассказала своей домоправительнице, как только та вернулась после выходного.
— Если всю ночь не спали, это поможет вам взбодриться, — ласково обратилась она к Элизабет. — Я отведу Антонэна и заодно приберу его постель.
— Спасибо, Норма!
Мейбл и Эдвард не решались ни о чем ее спрашивать. Элизабет посмотрела на него, на нее, потом налила себе кофе и села за стол напротив них.
— Это папа, — сказала она. — Жан его узнал.
— После стольких лет? — Эдвард был настроен скептически.
— Да. Они братья, выросли в одной семье, вместе играли, ходили на речку. У Жана хорошая память на детали, которые я, в силу возраста, знать не могла. Монахиня, сестра Бландин, согласилась с его аргументами.
— Боже мой! Поверить невозможно! — призналась Мейбл.
— Но это правда, ма. У папы есть очень давний шрам на правом колене, Жан проверил. В свои тринадцать Гийом упал во дворе, возле мельницы. Рана была глубокая, потому что он поранился о косу, забытую на земле старшим братом, Пьером. Амбруази, их мама, как могла обработала рану. Пьера за неосмотрительность наказали. Еще у папы есть шрам на левом предплечье. Он поранился, когда путешествовал по Франции с другими компаньонами-плотниками. Вернувшись в отчий дом, он всем показывал этот шрам, называя его «печать профессии».
Мейбл зачарованно кивала. Эдвард же продолжал хмуриться. Новости его почему-то не радовали.
— Могли бы спросить, как папа себя чувствует после операции, — заметила Элизабет.
— Конечно, милая! Прости нас, пожалуйста, — отвечала Мейбл, — мы еще не пришли в себя от потрясения. Правда, Эдвард?
— Мало ли какие у человека шрамы! — не желал сдаваться мистер Вулворт. — Ты с ним разговаривала?
— Увы, нет! Ночью мне удалось побеседовать с врачом. Папа в коме. Он может умереть, так и не придя в сознание, а если очнется, то мало шансов, что он нас с Жаном узнает.
— И что тогда? — спросила Мейбл.
— Сделаю все, чтобы память к нему вернулась, — с воодушевлением заявила Элизабет. — Думаю, сестра Бландин нас пожалела. Выглядит она суровой, но сердце у нее доброе. В три утра она разыскала больничные журналы за 1886 год, хотя работала тогда не тут, а во Франции. И вот что выяснилось: утром 9 ноября во французскую больницу поступил мужчина с большим количеством ран на голове и груди. Босой, в штанах и окровавленной рубашке. Никакой куртки с медными пуговицами. Его привезли туда, потому что он просил помощи… по-французски. Этому эпизоду в журнале отведена целая страница. Я сама читала!
— Имя пострадавшего указано? — уже намного мягче поинтересовался Эдвард.
— Нет, па. В больнице в то время почти нечем было лечить, условия гигиены — жуткие. Несколько недель папа был между жизнью и смертью, а когда поправился, врачи диагностировали амнезию. Разговаривать он не мог, но простые фразы понимал. Поначалу ему доверяли несложную работу, потому что денег платить за пансион у него не было. И вот однажды вечером, в 1889 году, он оттуда ушел. В больницу наведывался редко, о чем тоже есть пометки в регистрационных книгах. Сестры между собой называют его Мартеном — распространенное французское имя.
— Столько лет прошло, а он так ничего и не вспомнил! — ужаснулась впечатлительная Мейбл.
— Лисбет, тебя проинформировали, что этот Мартен — слабоумный, — продолжал Эдвард. — И у него пугающие, пустые глаза. А еще — что его влечет к маленьким девочкам, за что он уже попадал в психиатрическую клинику. Я ничего не придумываю, ты сама рассказывала. Это, конечно, может быть твой отец, но будь благоразумна! Он не такой, каким был. Со вчерашнего дня ты взбудоражена, надеешься на чудо, и это опасно. Разве мало ты страдала? Я люблю тебя всей душой и хочу защитить.