Незримые
![Незримые](/uploads/covers/2023-06-17/nezrimye-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Рой Якобсен
- Жанр: Зарубежная современная проза
- Дата выхода: 2023
Читать книгу "Незримые"
Глава 35
Лишь спустя год Ингрид представится возможность прояснить вопрос с братьями и сестрами. Такие темы не забываются.
Лето убийственно жаркое, другого такого жаркого лета никто и не упомнит. Небо и море перемешались, превратились в дымчатую кашицу, из-за которой трава буреет, картофельная ботва жухнет, а животные и люди потеют и отдуваются. По своему тропическому острову возле полярного круга они расхаживают полуголые, в сонме мух.
Ханс переносит плиту в сарай на шведской пристани, потому что дома готовить больше невозможно. Спят они с распахнутыми окнами и дверьми и купаются каждый день. В море. Старый Мартин тоже плавает – они с Хансом и Барбру бродят по колено в воде, Ларс ныряет с утесов, а Мария с Ингрид плавают до Молтхолмена, где усаживаются на валунах, закрывают глаза и ни о чем не думают, пока не приходит время плыть обратно.
Баррёй – рай.
Но уже в начале июля новый колодец пустеет. Потом одна за другой высыхают лужицы в торфяниках, за ними – исполиновы котлы на Скугсхолмене, все теряет смысл. На море штиль, поэтому в факторию с бидонами и ведрами ходят на веслах Мартин и Ханс. Но и у фактории вода заканчивается. Остается ручей, который стекает с горы в Малвике, и как сейчас пригодился бы ветерок, прежде здесь без него никогда не обходилось.
В день они делают две вылазки, после которых спины у них так болят, что на этом все и заканчивается. Люди пьют не очень много, но все равно больше обычного, а животные никак не могут утолить жажду.
Наконец в горах исчезают последние пятна снега, ручей в Малвике пересыхает, чайки больше не взлетают, а лишь вперевалку отходят в сторону, когда Ларс гоняет их, а все остальное время покачиваются на густой воде в превратившемся в пустыню море.
Ханс тихо переговаривается с Марией. Неужто придется скотину забить?
Мария отвечает уклончиво, это мужской вопрос, и ответственность тоже мужская. И, одержимый отчаянной идеей, Ханс вооружается кайлом и лопатой, им надо копать, раскапывать дно старого, тоже высохшего колодца в торфянике.
Ханс и Ларс спускаются в черную дыру, и ругательски ругаются, и бьются с мухами и слепнями, а остальные вытаскивают ржаво-красную пыль, ведро за ведром, рассыпая ее по лугам и грядкам. Они рождены из земли и привязаны к ней веревками, которые не знают износа, но сейчас она не только оседает под ногтями и на ногах – она въедается в поры и мысли, в уши, волосы и глаза, и последнее ее завоевание – это овальный участок на спине, куда не добираются беспокойные руки в лихорадочной охоте на слепней и оводов.
Зато можно купаться в море – в кои-то веки оно теплое, по воде от их тел расплываются коричневые облачка, тела белеют, словно у новорожденных, они слизывают с губ соль и возвращаются на берег, чтобы опять броситься в схватку с колодцем. Грунтовые воды даже на острове есть, остров – не корабль и не плавает по морю, он пришвартован к земному нутру, Ханс и прежде это говорил, там, внизу, есть вода, должна быть.
Их существование теперь проникнуто каким-то отчаяньем, в глазах Ханса написана серьезность, опасность реальна, и опасность эта настолько противоестественна, что предусмотреть ее невозможно: разве бывало еще когда-нибудь подобное лето?
Может, именно из-за этого цивилизация в Карвике вымерла?
Из-за засухи?
Здесь, на острове?
Однажды ближе к вечеру из ямы раздается приглушенный крик Ларса, и следующее ведро поднимается, полное глины, мокрой слизи.
Если прежде они были покрыты землей, то теперь приходит черед глины. Ларс с Хансом раздеваются донага и работают внизу, словно два библейских истопника, их брань отдается влажным эхом, и, когда они по приставной лестнице выбираются наверх передохнуть, отличить их друг от дружки можно разве что по размеру.
– Ну чего там?
– Ну так…
Когда они, чистые и красивые, возвращаются с очередного купания, Ханс вдруг встает посреди луга, говорит «тссс» и прикладывает ладонь к уху. Он что-то слышит, звук воды. Из глаз у него тоже сочится вода, все отводят взгляд. Ханс бросается к колодцу, остальные бегут следом, ложатся на живот вокруг пулевого отверстия в острове и смотрят в черный глаз, а тот свирепо пялится на них. Они не произносят ни звука.
Вода пахнет испражнениями, и болотом, и маслом, но радужной пленки на ней нет. Ханс велит принести лоскуты от старого постельного белья и натянуть их на плошки и ведра, чтобы получилось сито. Уже в первом ведре просматривается дно. Во втором ведре вода чище, журчанье не стихло, оно отчетливое, это звук ручья. На следующее утро они возводят над колодцем подъемник, полутораметровый шатер из реек с талями и веревками, а под ним подвешена доска под размер Ларса. Они осторожно спускают его вниз, и он зачерпывает одно ведро за другим, ведра с водой поднимают и ставят перед животными, и те блеют и мычат, теперь вокруг и овцы сбились, в тревоге и надежде. Потом они варят кофе. К вечеру вода такая, что ее и пить можно, прямо сразу, она ледяная и безвкусная.
Той же ночью они полили картофельную грядку. К утру она опять высохла, и все же ботва чуть повеселела. Они поднимали Ларса и спускали в колодец, Ларс черпал и черпал, они поливали картошку весь день и всю следующую ночь, бусинки воды разбегались по пыльным бороздам и испарялись, но ботва еще немного поднялась. Так прошла неделя.
А потом пролился дождь.
И окатил их ощущением прожитой недели, такой, какой еще не бывало, семи благословенных дней с того момента, как они отыскали под собственными ногами воду, и пока небо над их головами не разверзлось. Дни, полные богатства и отчаянья, раз и навсегда доказавшие, что они сами сидят на веслах своей судьбы. С начала июня до конца июля остров стоял бурый, как в ноябрьский день. Теперь же он зазеленел небывало ярко, даже Розовый сад утратил красноту. Дальше солнце и дождь сменяли друг дружку, и сенокос выдался скудный. На близлежащих островках травы тоже было мало, однако если уж забивать скотину, то лучше перед Рождеством, чем посреди лета. И как-то раз после обеда, когда Ингрид лежала на спине рядом с матерью, на скошенной траве в Паршивом саду, ей пришло в голову, что они выжили и теперь, когда им подарена новая свобода, пора задать решающий вопрос: почему у нее нет братьев и сестер?
Приподнявшись на локтях, Мария сказала, что дети не просто появляются, их даруют, они – дар. Ингрид – хотя что-то подсказывало ей, что лучше промолчать, – спросила, почему тогда некоторым даруют, а другим нет.
– Тебе чего, не хватает, что ли, кого-то? – язвительно спросила мать, но переменила тон и спросила, помнит ли Ингрид, как у них в прошлом году гостила Нелли и как Нелли, возвращаясь домой, плакала. Это потому что на Баррёе ее не дразнили из-за заикания, даже Ларс не дразнил, и это благодаря ей, Марии, так что зря Ингрид напридумывала себе Бог весть что.
Ингрид непонимающе смотрела на нее.
– Вот тебе и братья с сестрами, – многозначительно проговорила Мария. Ингрид хотелось выяснить, что это означает, ее будто тянуло снова услышать, что одиночество чего-то стоит, но на лицо ее упала тень – это Ларс неслышно подошел, заслонив собой солнце. Мария прищурилась и спросила, где дедушка.
– Ушел, – ответил мальчик.
Штаны были ему велики, штанины Барбру обрезала, а держались штаны на подтяжках, которые Барбру плела из ниток для верхней подборы, Ларс весь день так и ходил – полураздетый, босой и неуемный, тело у него было как у взрослого, хотя ему исполнилось только семь лет и он собирался в школу.
– Куда? – спросила Мария.
– Туда.
Мария вгляделась туда, куда показывал мальчик. В эту часть острова Мартин никогда не ходил, туда вообще никто не ходил – к Карвике и развалинам там. Но глаза никак не находили того, кого искали, поэтому Мария поднялась, стряхнув с юбки травинки, и всмотрелась внимательнее, а потом, тихо охнув, бросилась бежать. Ингрид с Ларсом изумленно смотрели ей вслед.