Пагубная любовь
![Пагубная любовь](/uploads/covers/2023-05-01/pagubnaya-lyubov-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Камило Бранко
- Жанр: Зарубежная классическая проза / Литература ХIX века (эпоха Промышленной революции)
- Дата выхода: 1990
Читать книгу "Пагубная любовь"
X
В ту пору один фидалго, состоявший при дворе дона Жоана VI[142], распорядился продать обширные поместья, которые были у него в провинции Миньо. Главная усадьба, где некогда был феодальный замок, находилась в окрестностях Барселоса. Она именовалась «Честь рода Ромарис» и составила в XII веке приданое, которое дона Женебра Трокозенде принесла своему супругу, каковой звался дон Фафес Ромаригес; он был сыном дона Эгаса и породил дона Фуаса, и все они так долго и в таком изобилии порождали потомство, что в конце концов выродились, что и доказал упомянутый фидалго, распорядившийся продать родовое гнездо, дабы украсить свой герб со львами, изготовившимися к прыжку, роскошным изображением танцовщицы.
Покупателя звали Силвестре де Сан-Мартиньо, и на стол барселосского нотариуса он выложил двадцать пять тысяч крузадо в старинных золотых. Затем сын Жоакина Огневика прикупил столько ферм и угодий вокруг поместья «Честь дома Ромарис», сколько ему удалось, и включил их в пределы своих владений, каковые всячески расширял и каковые располагались вокруг самой просторной и самой красивой усадьбы в центральной части Миньо.
В 1826 году, когда Силвестре уже не чаял дождаться потомства от своей супруги, достигшей достаточно зрелого возраста, она подарила ему девочку, которую нарекли Фелизардой. В восемь лет эта девочка, единственная дочь, прозванная маленькой ромарисской наследницей, была уже достаточно рослой и пухлой и наслаждалась радостями сытого детства. К восемнадцати годам фигура ее сформировалась: округлости были весьма заметны, но пропорциональны. Роскошному бюсту соответствовали пышные выпуклости сзади. Фелизарда была склонна к одышке, что несколько смягчало ее чересчур полнокровный румянец.
Один юнец, доучившийся до степени бакалавра и упивавшийся издали благоуханием этого цветка подсолнуха, преподнес ей однажды нижеследующий экспромт, в коем сетовал на то, что девица заставила себя долго ждать на одном церковном празднике (над рифмами он прокорпел три дня):
О, если б Феликсом мне зваться,
Чтоб заслужить удел счастливый:[143]
Мне Фелизарды не дождаться,
Хоть жду ее нетерпеливо.
Она запрыгала от смеха, словно сподобилась замечаний преподобной матери Жирарден.
К этому времени — был 1846 год — Силвестре де Сан-Мартиньо владел большим состоянием, но томился величайшей скукой от расслабляющей долголетней праздности. Случалось, он посылал за пиротехническим порохом, продалбливал трубки, обвязывал их смоленой веревкой и запускал ракеты для собственного развлечения. Фелизарда, которой искусство пиротехники было весьма по душе, упрашивала мать, чтобы та научила ее устраивать фейерверк и пускать огненных змеек.
Сеньора дона Мария, прекрасная хозяйка и мать, трудилась по дому и в усадьбе, долгими зимними вечерами пряла и мотала шерсть со служанками у очага и приводила в замешательство нерадивых слуг как в портомойне — умением отстирать пряжу, так и на кухне — умением замесить кукурузный хлеб.
Между тем супруг ее, который не делал ничего, если не считать пиротехнических потех, маялся от упадка сил и скверного пищеварения; но наступил момент, когда ему пришлось выбирать, кем быть: пиротехником или политическим деятелем.
То был период ожесточенной политической борьбы[144]. Во время бурных выборов 1845 года в Барселосе Силвестре проявил себя как активный прогрессист и преисполнился гражданской страсти в связи со зверскими расстрелами. На следующий год он активно выступал во время майского движения и был верен передовым убеждениям до октября, когда уполномоченные Хунты в Порто конфисковали у него в Ларго-да-Агуарденте двух верховых мулов, которые должны были доставить с побережья Да-Фос жену его и дочку. Под воздействием сего драматического события он некоторое время колебался между политическим курсом братьев Пассос[145], которые пытались выкормить дитя-республику, приложив ее к истощенной груди худосочной свободы, и политическим курсом преподобного отца Казимиро Жозе Виейры, который в своих публичных проповедях объявлял королем Дона Мигела I[146].
Силвестре переманили в свою партию несколько приверженцев абсолютной монархии, которые прозревали с барселосского моста хитросплетения европейской политики и чертили тросточками на площади Креста пути следования победоносных русских войск. Силвестре не возносился в понимании этих премудростей на ту высоту, на которую взлетали его ракеты о трех хвостах, но сообразил, что в случае крутого поворота событий неплохо бы пристроиться к победившей партии. И он вручил доктору Кандидо де Анелье и адвокату Франсиско Жеронимо крупную сумму для передачи Луне.
В ответ на сие проявление щедрости роялистская клика великодушно наградила его орденом святого Михаила Архангела. Он уже был розенкрейцером[147], и принял его в сей союз сам Жозе Пассос в доме, стоявшем в переулке Нета, ныне уже не существующем. Между Силвестре и видимой миру ипостасью абсолютного монарха началось соревнование по части даров. Значительная часть нетронутых червонцев давным-давно усопшего Золотца перекочевала в пояс шотландского авантюриста Макдоннелла, а оттуда в карманы солдат, расстрелявших его в Саброзо. О, судьбы денег! Как содрогался бы в гробу труп камнедробильщика Бенто, не растерзай его в горах вороны и волки!
Когда политическая лихорадка спала, Силвестре, наслушавшись колкостей супруги, стал подозревать, что попал впросак и что Дон Мигел знать не знал о его существовании. Он покинул политическое поприще, став всеобщим посмешищем и вконец разочаровавшись. Административные и судебные чиновники в Барселосе насмехались над ним, а в «Газете бедняков» некто за подписью «Друг Истины» писал, что Силвестре де Ромарис в острейшем приступе скорби проливает слезы до того горючие, что они могут привести в действие ракеты. Разящий намек, который вполне дошел до Силвестре, когда тот разобрал по складам статейку.
Что касается чтения по складам, наследница майората получала письма от писаря барселосского суда; но распечатала она их, только когда набралось семь штук, и одна белошвейка прочла ей все семь. Фелизарда выросла в неграмотности и находилась со словесностью в тех же отношениях, что и древнегреческие девицы до той поры, покуда Кадм, сын Агенора, не ввел в Греции финикийскую письменность;[148] но зато в ее пышной груди пылал зажженный природою пламень, и она обожала уличные песенки и соревнования народных певцов-импровизаторов, иные фразы коих настоятельно требовали вмешательства полиции.
Несколько слов о писаре барселосского муниципального суда.
Сей субъект обследовал все отрасли человеческого знания с помощью «Краткой практической энциклопедии», каковую написал сеньор Эмилио Акилес де Монтеверде;[149] сочинял шарады, некоторые были напечатаны. Мое первое — горячительный напиток, мое второе — противительный союз, мое третье — злак с зерном белого цвета; все вместе — имение, где живет прекрасная дева — Ромарис. Юнец наш, по имени Жозе Иполито, питал безграничную веру в поэтическую ценность «зефира» и «топей», в торжество справедливости, а также в архангела поэзии 1840 года. Суккубы[150] его ночных грез на берегах Кавадо высасывали из него кровь. Он был меланхоличен и сухопар, как хворая борзая. Больше всего на свете, кроме безденежья, терзала его страсть к Фелизарде. Он зарабатывал три тостана в день и изнывал от желания обзавестись лошадью и экипажем. Пока же усердно посещал знакомых и в гостях декламировал известное стихотворение:[151]
Ибо не был он поэтом,
Тот, кто воспевал Инес;
или другое, «Луна в Лондоне»:
Глухая ночь; печальное светило
Прорвало пелену свинцовых туч и т. д.
И пускал слезу, когда доходил до самых душещипательных строк.
Фелизарда по всем статьям была не под пару нашему сухопарому герою (каламбур невольный); он же изо всех сил старался воспарить в те выси, где она обитала. Чтобы завладеть ею, он готов был стать быком, как Зевс, хотя по склонности парить в высях скорее годился бы на роль лебедя, если бы у Фелизарды, кроме ее естественных инстинктов, были еще несколько животные инстинкты Леды. [152]
Он написал ей семь посланий, многословных и унылых, словно семь смертных грехов. Прочитавшая их белошвейка заливалась слезами и заучивала длиннейшие фразы наизусть, дабы отвечать на письма старшего капрала Тринадцатого пехотного полка. Фелизарда слушала с тем же вниманием, с коим лягушка, выпучив над тиною полные страха глаза, слушает соловья. Поскольку проза была нашпигована четверостишиями, наследница майората всякий раз, когда воспринимала рифму, разражалась хохотом, точь-в-точь как в лирических местах пьесы про святого Антония в театре Сан-Жерардо. Такое уж было у нее врожденное увечье! А может быть, смех ее был предвестием того всеобщего взрыва хохота, который в наши дни заглушает журчание субъективной поэзии.
Белошвейка постигла чувства Фелизарды и написала ответ, в коем облекла эти чувства в слова, сами по себе невинные, но попиравшие все законы орфографии. Писарь любил Фелизарду по-настоящему: прочитав письмо, где девица именовала его сакровищем своего серца, он со скорбью вспомнил Монтеверде и дал обет выучить Фелизарду всем четырем разделам грамматики, если она когда-нибудь проспрягает глагол «любить», который можно считать правильным лишь тогда, когда он очищен браком.
Они прилежно переписывались. Фелизарда становилась слегка задумчивой, малоподвижной и вялой. Она была влюблена. Психическая сторона ее существа стала оказывать действие на ту, другую. Она маялась приступами томления а-ля Офелия и несварением желудка из-за сидячей жизни. Целыми днями торчала на балконе, выходившем на проезжую дорогу. Жозе Иполито появлялся там по субботам к вечеру; и, если вокруг не было ни души, осведомлялся, как она поживает. И Джульетта, прижавшись трепещущей грудью к перилам и рдея, отвечала, что поживает хорошо.
Писарь повел в своих письмах речь о браке. Она отвечала согласием. Жозе Иполито, подхлестываемый любовью, отважился на шаг, от коего друзья всячески его отговаривали. Он попросил руку Фелизарды у отца ее и раскаялся. Силвестре спросил его, кто он такой и каким состоянием располагает. Услышав ответ, бывший пиротехник сказал с презрительной миной:
— Раз так, прощайте. Может, вы, сеньор, и не дурак, но очень на него похожи.
И выразительно показал ему на дверь. Затем позвал дочь и спросил:
— Что за чертовщина? Где ты познакомилась с этим голодранцем, что пришел к тебе свататься?
Фелизарда простодушно рассказала все, как было, показала письма, созналась, кто читал их ей, кто отвечал, и сказала в заключение:
— Как бы там ни было, а я хочу за него замуж, да поскорее.
Отец разразился воплями, перемежавшимися с грубыми междометиями. Дочь с рыданиями выбежала из его комнаты и не вышла ни к обеду, ни к ужину.
А мать, трудолюбивая женщина, никогда и в мыслях к себе не подпускавшая неумолимой гордыни, свойственной богачам, говорила мужу:
— Если малый ей по сердцу, не перечь, пускай выходит за него... Мой отец мне все уши прожужжал разговорами о том, чей ты сын да кто твой родитель. Ну и что? А я пошла за тебя и не раскаиваюсь.