Пагубная любовь
![Пагубная любовь](/uploads/covers/2023-05-01/pagubnaya-lyubov-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Камило Бранко
- Жанр: Зарубежная классическая проза / Литература ХIX века (эпоха Промышленной революции)
- Дата выхода: 1990
Читать книгу "Пагубная любовь"
Часть первая
Утро 6 января 1832 года было очень холодным и дождливым. Мелкий осеннний дождь барабанил по оконным стеклам церкви Пресвятой Богородицы. Под порывами северного ветра скрипели дубки. На рассвете пришла помолиться Трем волхвам[76] тетушка Бернабе — ткачиха, вдова рабочего Бернабе, который оставил ей в наследство свое имя и домишко с огородом; она зашла в дом приходского священника, чтобы попросить ключ от церкви, и, держа под мышкой дроковый веник — она хотела подмести пол в церкви — и бидон с маслом — она хотела заправить лампады, — вошла в церковный двор. Остановившись перед главным входом в церковь, она поставила на ступеньку входа сосуд с маслом, положила веник, преклонила колени, перекрестилась и углубилась в молитву. И тут она услышала отчаянный, громкий детский крик. Она повернулась в ту сторону, откуда, как ей казалось, доносился плач. Но никого не увидела. Ей стало страшно.
— Иисусе! Иисусе сладчайший, помилуй меня! — воскликнула она.
Детский плач прекратился.
Тетушка Бернабе прислонилась к низкой стенке, окружавшей церковный двор, и между толстыми корнями столетнего оливкового дерева увидела какой-то предмет, завернутый в синюю байку; оттуда и слышался крик. Ткачиха отскочила от стенки, присела на корточки у корней дерева, схватила ребенка и прижала к груди, согревая дыханием его посиневшее от холода личико. Байка промокла насквозь: на нее лило с ветвей оливкового дерева. Тетушка Бернабе быстро развернула одеяльце, запеленала ребенка в свой передник и спрятала его у себя на груди, под плотным жакетом из грубой ткани. После этого она снова направилась к дому аббата и попросила служанку передать ему, что она нашла в церковном дворе ребенка, который как будто вот-вот помрет.
— Но чего же в таком случае ей надо? — спросил аббат, высовывая из-под одеяла на холодный воздух кончик носа и половину левого глаза. — Я-то тут при чем? Пусть отвезет его в Барселос. У нас нет детского приюта.
Служанка аббата — здоровенная девка — передала ткачихе все вышесказанное.
— Сходите к сеньору аббату еще раз, сеньора Жоана, — сказала тетушка Бернабе, растирая дрожащие ножки ребенка концом своей темной шерстяной юбки, — и скажите ему, что ежели ребеночек помрет некрещенным, то на небесах одним ангелочком будет меньше. Господин аббат должен знать про это лучше меня.
Служанка передала ответ священнику и прибавила:
— Тетушка Бернабе правильно говорит. А ну вылезайте-ка из-под одеяла, лентяй вы этакий! — И она звучно шлепнула его по левой ягодице. — Парню двадцать семь лет, а он валяется тут, как старик! Ну!
— Угомонись, Жоана, не напускай холоду!
Она дернула его за правую ногу, толстую, как бревно, а он другой ногой наудачу ткнул ее в свисающий живот; раздался такой звук, словно ударили в барабан или щелкнули по полному бурдюку.
— Да ну вас! — отступая, заорала Жоана и приложила руки к потревоженному месту. — Чего лягаетесь-то? Ну и норов же у вас!
— Ну что, дотянулся-таки я до тебя? — со смехом спросил он, заворачиваясь в ворсистое одеяло и откидываясь на подушку в ситцевой наволочке, лежавшую в изголовье кровати.
— Что это за шуточки! — пожаловалась раздосадованная девушка. — Ведь вы же могли убить меня, попади вы мне в сердце!
И она приложила руку к животу.
— Пустяки, милая! Ишь как рассердилась!
— Пустяки, пустяки!.. Вам-то, конечно, пустяки, коли это мой живот...
— Ну, а ты пришла сюда, напустила этот ужасный холод и все дергала меня за ногу — за ту самую, где у меня подагра, а она как раз и воспалилась!
— Так бы сразу и сказали! — отвечала она, по-видимому готовая к примирению. — Да выходите же!.. Ведь надо окрестить подкидыша, а то вот увидите: помрет он некрещенным, так весь приход заголосит об этом. Уж и без того больно много болтают...
— Натяни мне шерстяные чулки, только осторожно, чтобы не отклеился пластырь на подагре.
И, пока девушка умело и нежно натягивала на его волосатые ноги толстые чулки, разглаживая их на бедре, аббат брюзжал:
— Что это за пьянчуга подбросила нам ребенка?
— Должно быть, она не из нашего прихода...
— Я тоже так думаю... Непонятно мне только... И являются сюда и оставляют в церковном дворе!.. Вот дубина!..
— Бывает и наоборот. Тутошние бабы относят детей в другие приходы, когда случится грех, — сказала Жоана.
И она назвала имена нескольких заблудших, но плодовитых овец, а пастырь тем временем умывался в большом красном глиняном тазу, который принесла ему сия девица с полотенцем через плечо.
Схватив полотенце, встряхнув головой и шумно дуя на руки, чтобы согреть их, аббат с притворной нежностью ущипнул девицу за жирную спину. Эта ласка окончательно закрепила мир. Жоана раскрыла до ушей смеющийся рот, и ее сверкающие белые зубы показали ему, что ее бесконечная любовь выдержала испытание ляганием.
Огорченная тем, что мальчик позеленел от рыданий, тетушка Бернабе снова обратилась к Жоане с усиленными просьбами поторопить аббата.
— Сеньор аббат уже оделся, — сказала девушка, выглянув в окно. — А вы сходите пока к дяде Изидро да Фонте и скажите ему, чтобы он шел в церковь, да пусть нальет в купель воды.
Хмурый священник, зевая, вышел из дому. После каждого зевка он трижды крестил рот большим пальцем.
Ткачиха, поджидавшая священника в церковном дворе, подошла к нему и показала посиневшее личико ребенка. Священник искоса взглянул на него и спросил:
— Парень или девка?
— Мальчуган, — отвечала вдова.
— Зажги один из этих огарков, — приказал дяде Изидро священник, указывая на грязные свинцовые подсвечники, стоявшие в одном из алтарей. — В купели есть вода?
— Мой парнишка принес сюда кувшин.
— Стало быть, вы будете восприемниками? Мальчик должен получить имя Изидро, или же наречем его именем святого, память которого празднуется сегодня, — зевая и крестя рот, объявил аббат и обернулся к двери, на пороге которой, согласно ритуалу, дожидалась ткачиха.
— Сегодня день Трех волхвов, — молвила она.
— Верно, — подтвердил священник и призадумался: фамилия Волхв или имя? Он не мог вспомнить, изучал ли он этот вопрос.
— Великих волхвов было трое, — продолжала тетушка Бернабе, — и одного из них звали Белшиор, другого Гаспар, а третьего Балтазар, — прибавила она (она весьма чтила этих восточных мудрецов), — и если господину аббату будет угодно, мальчика можно назвать Белшиором.
— Мне угодно все, что угодно вам обоим. Ну, за дело, а то холод собачий.
И он направился к ризнице, потирая руки, икая и распространяя запах вина, которое пил за ужином.
— А мой золотой ангелочек не помрет от холодной воды? — жалобно спросила добрая женщина, согревая своим дыханием щечки мальчика.
Аббат облачился в ризу, надел столу[77], приказал поднести ребенка к купели, произнес по-латыни соответствующие молитвы и сказал:
— А теперь идите в мир.
— Пойду-ка я сейчас в Лагоас да спрошу, не покормит ли моего ангелочка грудью Тереза до Эйдо, а то, может, кто из крестьян даст Христа ради глоточек козьего молока, — сказала тетушка Бернабе.
— Вы, стало быть, не собираетесь отнести его в приют? — вытаращив испуганные глаза, спросил аббат.
— Чтобы я отнесла в приют моего мальчонку! Господь не дал мне детей...
— Но ведь вы так бедны!
— До тех пор пока я смогу спрясть моток ниток и соткать кусок ткани, я буду делить с ним мою похлебку и мой хлеб; ну а когда не смогу, он будет кормить меня. Слава Богу, есть у меня и дом, и землица, и никому я этим не обязана... Вот хуже будет, когда малыш, коли ему не помогут, помрет с голоду... Ах ты, Господи! Вот суки бесстыжие эти мамаши...
— Ну что ж, идите... и занимайтесь своим делом... — заключил аббат, высвобождая голову из капюшона.
Ребенок рос, развивался и стал крепким, хотя и некрасивым. От семи до одиннадцати лет он учился читать, а в свободные часы наполнял шпульки пряжей или сматывал ее в мотки.
Попадись Белшиор Бернабе (так он расписывался, к удовольствию своей приемной матери) какому-нибудь романисту, наделенному богатым воображением, тот дал бы полную свободу своей фантазии, и та высоко взлетела бы в поисках родителей Белшиора. Его мать могла бы оказаться дворянкой из Фамаликана или из Санто-Тирсо. Отец, по всей вероятности, мог бы, по воле автора, быть генералом либо роялистской армии, либо армии либералов — в то время, о котором идет речь, эти армии проводили маневры в тех краях. Обзаведясь этими двумя персонажами — дворянкой и генералом, какой-нибудь посредственный писатель, используя еще и такой аксессуар, как батальные сцены, сочинил бы роман о дурных нравах, введя тему подкидыша, и одновременно роман исторический, введя историческую тему восстановления Конституционной хартии и представительной системы правления. При этом малыш много выиграл бы, ибо мы знали бы, что мать его была тайной развратницей, которая бурной январской ночью приказала положить его между корнями дерева, возле которого обычно рыли землю свиньи, которые не съели его утром только потому, что были еще заперты в своих хлевах. И, узнав о том, что эта бесчеловечная мать, спасая свою репутацию и фамильную честь, бросила сына, мы прониклись бы к ребенку еще большей симпатией; знатное происхождение ребенка возвысило бы его над грубым плебсом; рождение же ребенка, окруженное ореолом тайны, омылось бы сиянием грустного романа. Все это так, но я не знаю, кто были родители Белшиора Бернабе. Мальчик, как я слышал от тех, кто знал его и ребенком, и взрослым человеком, был некрасив, у него была массивная голова и слишком большие ноги. Никто не старался разнюхать, кто были его отец и мать, по внешнему сходству: он был такой же, как все женщины и все мужчины этого края, у которых лица либо плоские, либо похожие на пузатые груши.
Поразителен этот физиологический каприз! Земля Майи — это цветник красивых девушек с высокой белоснежной грудью, напоминающей голубок в своем гнезде; их стройные, округлые бедра пленяют вас, и вы заболеваете, когда видите эти колонны, и всегда приходит на память плющ из камоэнсовского стиха...
Плющом вкруг них желанья обвились…
Всегда приходят на память и вышеприведенный стих, и другие стихи Второй песни, потому что «Лузиады» — это поэма, которую мы читаем в школах и которую находим в рабочих корзинках учениц швейных мастерских, — этим ученицам удалось ускользнуть от пагубного аскетизма лазаристов[78].
Как только вы пересечете границу Майи, первая женщина, которая попадется вам в первом же приходе Фамаликана, окажется некрасивой и грязной до отвращения, тощей, с расцарапанной грудью и в платье, которое, как на грех, подчеркивает все недостатки ее скверной фигуры. И до самой Браги, если вам угодно, вы везде и всюду сможете вдыхать благоухание чистого цветка целомудрия. Если существует край, где святой отшельник может уединиться и избавиться от искушений плоти, то это именно тот край, о котором идет речь. Каждая здешняя женщина — это священный талисман, который обращает в бегство трех врагов души, особливо первого[79].
В мае — в месяце цветов, в месяце любовной лихорадки, словом, в роковом для любовных дел месяце — Белшиор полюбил. Ему было девятнадцать лет, у него были румяные щеки, широкие плечи, он посвистывал, как дрозд, играл на гитаре, а полюбил он Марию Рыжую, дочь Силвестре Рыжего, богатейшего землевладельца во всей округе. Эта любовь была окружена тайной, словно преступление, и по этой самой причине разгоралась с неистовой силой, достигнув кульминации страсти, которая граничит с катастрофой. Если бы подкидыш посмел похвастаться тем, что завоевал благосклонность Марии Рыжей, его отколотили бы либо соперники, либо кто-нибудь из трех священников, которые приходились девушке дядьями. Эти трое священнослужителей прославились своими подвигами, когда еще учились в Браге. Они были участниками партизанской войны против узурпатора[80], затем снова взялись за оружие в 1846[81] году и приняли участие в побоище в Браге; домой они вернулись после смерти Макдоннелла[82] и теперь служили обедни за восемь винтенов, не желая использовать свой сан в целях наживы.