Современная румынская пьеса
![Современная румынская пьеса](/uploads/covers/2023-10-25/sovremennaya-rumynskaya-pesa-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Лучия Деметриус
- Жанр: Драматургия
- Дата выхода: 1981
Читать книгу "Современная румынская пьеса"
ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ
Декорация первого действия. Д у м а и С т о я н долго смотрят друг на друга.
Д у м а (улыбается). Держу пари, ты был уверен, что я не приду.
С т о я н. Не стоит. Проиграешь. Здесь были все… Петреску, Ману, Олариу… Мы, как старички, вспомнили прошлое. (Улыбается.) Знаю, товарищ Дума, это неправильно. Надо смотреть только вперед. Но иногда… ох, как бывает иногда трудно заглянуть в прошлое… Как тебе работается с Петреску? Здорово он постарел.
Д у м а. Он, как всегда, сначала чертит гениальные проекты, потом отвергает их…
С т о я н (тихо). Только его никто не сажает за это в тюрьму. Так ты хотел сказать.
Д у м а. Ты страдаешь?..
С т о я н. Да. Ужасно. Я все бы отдал, лишь бы не было того, что было. Но это, как остатки римской дороги, уже высечено в камне. На века. Все остальное стерлось из памяти. Михай, я любил тебя, как сына… которого Марта потеряла, когда была арестована… Если бы он остался жив, я хотел бы, чтобы он походил на тебя… И все-таки, когда мне пришлось уехать отсюда, я тебе завидовал. Не потому, что ты занял мое место. А потому, что у тебя хватило мужества задавать себе вопросы. Любые. Знаешь, о чем я думал… Был такой период, когда мы сами, наша пропаганда старались сгладить противоречия действительности. Украсить представление о собственной жизни. Словно мы стеснялись, что совершили революцию величественную и одновременно жестокую… Почему так произошло, не знаю. Хотя нет — знаю. Мы хотели нарисовать — кому? Самим себе? — вполне благополучную картину: словно мы взяли власть при всеобщем согласии и единодушной поддержке, исключая, конечно, кучку эксплуататоров…
Д у м а. Наше право на власть подтвердила логика истории. Народ пошел за нами, но это вовсе не означало, что он понял всю историческую закономерность… А потом… черт его знает, как это случилось… только некоторые из нас стали пленниками созданного ими ложного представления: «Все должно развиваться от хорошего к лучшему…» Они считали, что отклониться хотя бы частично от этого представления — опасно, что правда обладает взрывной силой и является уделом избранных.
С т о я н (глядит прямо в глава Думе). Михай… а сегодня что ты обо мне думаешь? Только, пожалуйста, не начинай подыскивать слова.
Д у м а. В этом нет необходимости, Павел. Я много думал обо всем. В тюрьме мы тянулись к тебе не потому, что ты был нашим начальником — отвратительное слово! А потому, что от тебя исходила сила… И главное, Павел, — доброта, человечность. Ты был островком человечности посреди всей этой дикости. Я не открылся тебе, но был момент, когда я почувствовал: не выдержу. Ты понял и сказал мне, что я могу признать некоторые факты, о которых сигуранце давно все известно… Но я уже готов был умереть, лишь бы ты не подумал, что я слабый человек.
С т о я н. Я тоже пережил минуту слабости.
Д у м а. А после… Мы понимали друг друга с полуслова… Что я о тебе сейчас думаю. (Просто.) Ты из тех, кого рождает народ в дни тяжелых испытаний…
С т о я н. Ну, это слишком. Не льсти мне.
Д у м а. Это не в моем характере — ты знаешь. У тебя один недостаток, Павел, — ты не умеешь признавать свои ошибки. Ни в шахматах, ни на охоте. Не знаю, хорошо это или плохо, но логика истории такова, что в какой-то момент революции власть концентрируется в руках немногих — здесь не до дискуссий и парламентских дебатов. И иногда случается, что личные человеческие недостатки приобретают пропорции общенациональные, а порой и мировые. Я имею в виду Сталина: у него огромные заслуги перед революцией, и он же нанес ей огромный ущерб. И все дело — в его личных недостатках, на которые Ленин обращал внимание.
С т о я н. Ленин был один…
Д у м а. Неправда! Его сила в том, что он не был один! Действительно, в определенные моменты истории власть сосредоточена в руках немногих… Такова объективная необходимость… историческая, следовательно, диалектическая, а следовательно, преходящая! Ну а потом… некоторые… сочли очень удобным считать себя единственными хранителями истины. Народ надо лишь информировать о принятых решениях… А принимать их — тем, на чьи плечи легла вся тяжесть восстановления страны, совсем не обязательно…
С т о я н. Да это у тебя просто идея-фикс. Вспомни-ка, какой скандал ты мне закатил однажды в период национализации. Мы тогда заперли наших активистов в кабинете, чтобы не разболтали раньше времени, что их хотят назначить директорами фабрик… А ты давай возмущаться: доверяем-де людям тысячи рабочих рук, миллиарды лей, а поверить, что они не сороки какие-то, не можем… Та же самая идея-фикс.
Д у м а. Фикс не фикс, только и сегодня я точно так думаю. Вот Ману, например, считает меня идеалистом… (Смеется.) Нет, не в смысле философской концепции. До этого я еще не докатился.
С т о я н. Кстати, какие у тебя с ним отношения?
Д у м а. Ману — вполне приличный сержант, который в один прекрасный день проснулся офицером. И еще: он убежден в своей непогрешимости.
С т о я н. Модное словечко…
Д у м а. Могу сказать по-другому. Он считает, что его заслуги делают его личностью неприкосновенной, никто не имеет права возразить ему… Но те, кто взвалил на свои плечи всю тяжесть возрождения новой Румынии… считают своим правом знать правду и высказывать правду. А те, кто этого не понимает, не могут занимать руководящие должности… к сожалению, мы об этом подчас забываем… Помнишь, ты любил говорить: «Не пробуй бороться с курением, если у тебя папироса в зубах»…
С т о я н. Смотри-ка — не забыл?
Д у м а. Как видишь. Отлично сказано. И хватит о глобальных жизненных проблемах… И я и ты думаем о них… Мучаемся… Ищем… Бьемся головой о стенку… Да и маленьких проблем — великое множество… Вот тебе пример: сегодня на заседании бюро среди прочих мы обсуждали проблемы общественного транспорта… И вдруг я задумался… когда я последний раз пользовался… трамваем. Году этак в пятидесятом, пятьдесят первом… А очереди? Разве наши жены знают, что такое очереди… Может, потому нас так раздражают жалобы тех, кому еще приходится выстаивать в очереди…
С т о я н (думает о другом). Да-а-а…
Д у м а (серьезно). Знаешь, что сказал Сен-Жюст{100}?
С т о я н (устало). А это еще кто?
Д у м а. Французский революционер… «Идея счастья нова для Европы»… И для нас тоже… Люди открывают ее с жадностью. Это самое дорогое для них в мире, который сдвинулся с места в поисках самого себя… Человечество ощущает себя способным реализовать наконец синтез: власть — правда — счастье… Ну все! Достаточно! У меня голова раскалывается от всех этих мыслей… (Замолчал. После паузы.) Ты был у доктора?
С т о я н. Был. Старик Вайсман ни капельки не изменился, разве что стал еще больше похож на сердитого слона.
Д у м а. Ну и?
Стоян молчит. Смотрит ему в глаза.
(Очень тихо.) Я знал, он позвонил мне…
С т о я н. И такое бывает. (Глухо.) Самая большая несправедливость. Молчи. Не давай советов.
Д у м а. Тебе страшно?
С т о я н. Да…
Пауза.
И досадно. Ужасно досадно… Мне кажется, только теперь я понял наконец, как должно было…
Пауза.
Перед моим приездом сюда… Марта написала: «Мне страшно, Павел, и очень досадно… Но не беспокойся, об этом никто не узнает».
Пауза.
Как дела у Павла-младшего?
Д у м а. Здоровый вымахал — косая сажень в плечах. И патлы отпустил. Иногда он бывает настолько мил, что разрешает мне влепить ему оплеуху чисто воспитательного характера. В институт поступил.
С т о я н. Так пусть живет у меня.
Д у м а. Нет уж — в общежитии! А то ты его совсем испортишь.
С т о я н. Но это ведь ненадолго… Поздно-то как… Я бы хотел тебя кое о чем попросить.
Д у м а. Говори, Павел.
С т о я н. Когда… придет время… я бы попросил тебя…
Д у м а. Я приеду, Павел.
С т о я н. Я провожу тебя немного.
Выходят во двор.
Ворота эти… Не сносите их… Они очень красивы… А теперь иди… (Застенчиво протягивает руку к седым вискам Думы.) Иди… малыш… Поздно… (Пожимает плечами.) Так уж случилось…
Д у м а (очень тихо). Завтра утром я за тобой заеду… Знаешь, как будут рады тебе люди.
С т о я н (едва слышно). Правда?
Д у м а уходит. Стоян стоит в освещенном проеме двери. М а р т а подходит сзади.
Появляется Й о н.
Й о н. Имею честь пожелать вам доброго здоровья!.. Вы меня не помните?
С т о я н (грустно, после того как попытался вспомнить). Извините, нет… Постарел я.
Й о н. Тут уж ничего не поделаешь. От старости да от смерти никому не уйти. Я — председатель кооператива из Дорны. Да вы знаете, не можете не знать… Один из самых упрямых людей на свете…
С т о я н (страшно смущенно, впервые, пожалуй, растерялся по-настоящему). Я очень рад… я рад…
Й о н. Я вас сразу признал, товарищ Стоян, потому как господь бог, — извините, но так говорят, — так вот, господь бог то ли благословил меня, то ли проклял, дав мне память. Вот захотелось мне руку вам пожать, поблагодарить вас, несмотря ни на что.
С т о я н (совсем потерянно). За что… товарищ?
Й о н. Меня зовут Йон. Йон Йон. Вроде Йон в квадрате. Я хотел вас поблагодарить не за то, что я все-таки стал председателем, нет… (Смеется.) Стать-то куда легче, нежели остаться… а многие считают, что… (Жест, означающий, мол, ему доподлинно известно, что многие считают, будто хорошо быть председателем.) Но мы-то с вами хорошо знаем, что совсем не сладко отвечать за что-то. Или, как теперь в газетах пишут, «нести ответственность»… Как поживаете, товарищ Стоян?
С т о я н (сдержанно). А вы? На открытие приехали?
Й о н (непринужденно). Я приехал из-за сына, он у меня на стройке работает. Дали ему орден и медаль, так он напился на радостях, скандал учинил. Вот я и приехал — чтобы в чувство его привести.
Стоян стоит с отсутствующим взглядом.
Й о н (заметив это). Ну я пошел. Вам к завтрему, наверно, подготовиться надо. Хорошо размышлять вечером, при свете звезд. Всего доброго, товарищ Стоян. Встретимся завтра на трибуне. Похлопаем, поговорим, если, конечно, вам захочется… (Уходит.)
М а р т а. Пойдем в дом, а то поздно…
С т о я н (кротко). Иди ты… еще очень рано.
З а н а в е с.