Так и было
![Так и было](/uploads/covers/2023-05-24/tak-i-bylo-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Вера Карасёва
- Жанр: Детская проза
- Дата выхода: 1985
Читать книгу "Так и было"
БЛОКАДНЫЙ СУП
Мы заглянули вечером к бабе Дуне и видим: Серёжа с Алей сидят одни. Дед Матвей ферму сторожит, баба Дуня с Ниной Николаевной в школе на собрании: у бабы Дуни внуки — ученики.
Аля стихотворение учит. Серёжа своего деревянного коня запрягает (ему дед Матвей вырезал), а вместо телеги — табуретка. В избе тепло. Печка-голландка топится, потрескивают дрова. Вовка сразу за печку взялся: пошевелил кочергой жар, разгрёб угли и поставил греться чугунок, что стоял рядом, дожидался своего времени.
— Это суп Серёже на ужин, — сказала Аля. Она уже выучила стихи, спрятала в сумку книжку, и мы все втроём сели у печки смотреть, чтоб не ушёл суп, не залил угли.
— Ты зачем на ночь глядя суп варишь? — спрашиваю я Алю. — Попили б молочко, вон у вас в кринке стоит топлёное.
— Это Серёжка просит. Он привык в Ленинграде и днём и вечером суп есть, — другого-то ничего не было, — и теперь без супа не ляжет.
— А с чем же вы там суп варили? — спрашиваю я.
Аля посмотрела на меня большими глазами, поёжилась, будто от холода, и говорит:
— Всяко бывало. В начале войны нам крупу по карточкам давали. Мама за капустными кочерыжками и листьями ездила… А потом огороды заминировали и запретили туда ходить. В октябре и в ноябре мы ещё паёк тянули, а в декабре пришёл такой день, когда и капуста, и крупа кончились. Утром мы последнюю ложку сварили, а что делать вечером, не знаем. Мама на работу ушла. Мы с Серёжкой вдвоём остались. Он просит меня с ним поиграть, а я всё думаю, что я ему дам, когда время придёт. И игра у нас с ним не клеится.
И вдруг приходит мой друг и товарищ Рудик и говорит, что из нашего магазина поехали за дурандовой мукой, будут её выдавать по карточкам, и надо поскорей идти и занять очередь…
Мы с Вовкой не знали, что такое дуранда, и Аля нам объяснила:
— Что такое хлопок, вы знаете? Из его семян тоже выжимают масло, как из подсолнухов, а то, что остаётся, в Ленинграде зовут дурандой. Её на муку мололи, и можно было варить суп.
У нас молодая соседка была. Её муж, лётчик, над Ленинградом сбивал фашистов. Он иногда к ней приезжал и что-нибудь привозил: мяса конского, хлеба немного, а иногда сахару. И она всегда с нами делилась. Сама голодает, а нам всё равно несёт. Серёжке… Я её никогда не забуду.
— Разве можно хорошего человека забыть? Вернёшься и снова её увидишь, — говорю я.
— Нет, не увижу, — сказала Аля. Сжала губы и как будто что-то жёсткое проглотила, и глаза у неё заблестели.
— Мне тётя Надя книжки дарила, — откликнулся Серёжа.
Немножко помолчали, а потом Аля снова стала рассказывать:
— Я отвела Серёжку к Надежде Андреевне, надела на себя две кофты, лыжный костюм, мамину старую шубку, на голову два платка, ноги — в валенки, и мы пошли.
— Мороз был большой?
— Не очень. Но мы же не знали, сколько придётся стоять на улице. Поехать-то за дурандой поехали, да кто его знает, когда вернутся: могут и под обстрел попасть, а может, ближняя дорога окажется перекрытой, и придётся им ехать дальней.
— А почему вы стояли на улице, почему не пошли в магазин?
— Да в магазине ещё холодней было. И темнота. Окна-то забиты досками, стёкла все от обстрела давно вылетели. А на дворе всё-таки солнышко, белый снежок ночью выпал.
— А вы не боялись, что фашисты прилетят на самолёте, увидят вас и сбросят бомбу? — спрашиваю я.
— А днём бомбы не кидают, днём только разведчики летают, — говорит Серёжа. — Бомбы ночью кидают.
— Верно, Серёженька, днём летают разведчики. И в тот раз тоже летали. Один покружил, покружил над нашей улицей и полетел дальше.
Я говорю:
— Я бы, наверно, умерла со страху.
Аля усмехнулась:
— Привыкла бы. — И продолжала рассказывать: — Встали мы в очередь часов в одиннадцать, а муку привезли уже в сумерках. Я за это время успела сходить проведать Серёжку. Его Надежда Андреевна напоила чаем и уложила спать. Вернулась, а Рудик уже стоит в магазине и достаёт из кошелька карточки. Меня к нему пропустили, и скоро мы получили наш паёк. Пробираемся с пакетами к выходу, стараемся, чтобы не просыпать муку, и вдруг как завоет сирена и по радио объявляют воздушную тревогу.
Директор магазина просит нас:
— Граждане! Выходите во двор и спускайтесь в убежище! Не имеем мы права держать вас во время воздушной тревоги в магазине.
Все поворчали немножко: вот, мол, только дождались муки, и вдруг иди в подвал! Но ничего не поделаешь, пошли.
— И вы тоже?
— Ага! Дураки мы были? Серёжка дома голодный, а мы будем в убежище отсиживаться?.. Мы вышли вместе со всеми, а потом все повернули направо, а мы прямо к воротам. Темнота была, ни зги не видно! Дежурный нас не заметил, и мы выбрались на улицу.
А вокруг как всегда: самолёты гудят, ревут, зенитки бьют… Всё небо прожекторами расчерчено… Прошли мы шагов десять, и вдруг как грохнет, как тряхнёт! Я кричу: «Рудик, ложись!» А он: «Алька, ложись!» Повалились мы в снег, но о пакетах своих помним, боимся, чтобы не просыпать муку. Полежали немного, отдохнули — ведь целый день в очереди стояли и устали ужасно. Немецкие самолёты попритихли, погнали их, значит, наши. И вдруг слышим: кто-то подходит, освещает нас фонариком с синим стёклышком и говорит:
— Вы что тут лежите, чего ждёте? Бомба давно разорвалась.
Помог нам встать и провёл до нашего дома. Этого дяденьку мы узнали. У него одной руки не было, он её в самом начале войны потерял. И теперь уж больше не воевал, а дежурил возле ворот.
Мы пошли домой.
— А бомба близко упала? — спрашивает Вовка.
— Не очень. Там, где улицы Восстания и Жуковского пересекаются. Полтора квартала от магазина. Да ведь вы наших улиц не знаете! Ничего. Вот приедете, когда кончится война, в Ленинград, я вам тогда всё покажу: и Невский проспект, и Зимний дворец, и Смольный, и броневик, с которого выступал Ленин, и Летний сад с дедушкой Крыловым…
— Непременно приедем, — сказал Вовка.
А я спросила:
— Суп-то ты Серёже сварила? Вкусный был?
— Тогда всё было вкусное. Но как ни берегли мы дуранду, а через неделю всё равно она кончилась. Опять беда! Тут пришла одна знакомая женщина и говорит: «Нате вам новый кожаный пояс. Порежьте его и варите подольше».
— Ну?!
— Вот тебе и ну! Мы послушались, и, пока времянка горела, всё время кипел, варился наш пояс. Я положила в суп лавровый лист, соли, и получилось совсем неплохо, даже копчёной колбасой пахло.
— И Серёжа ел?
— А что ему было делать? Сперва я сама немного поела, увидела, что не вредно, и тогда ему дала. Покрошила хлебца. Всё съел.
— А потом что ты ему варила?
— А потом по Дороге жизни привезли в Ленинград настоящую муку, крупу, даже мясо. И хлеба нам прибавили, так что почти стало хватать. А летом мы уехали к вам и будем теперь жить у вас. Вовка, дай кочергу, я вытащу чугунок: кипит.
— Прольёшь, — сказал Вовка. Аккуратно подтянул чугунок к дверце, подхватил его фартуком и понёс на стол. Серёжка закричал:
— Суп! Суп!
А когда Аля стала его кормить, ложек пять съел и спрыгнул на пол. А суп был очень хороший: картофельный, подправленный луком, забеленный молочком.
— Наелся уже, — сказала Аля. — Он теперь всегда сыт. Баба Дуня ему всё, что получше, бережёт. Рыбку вари, когда дедушка приносит.
— И р-р-рака варит, — сказал Серёжа. Аля засмеялась:
— Верно. Как-то раз дедушка рака поймал, так баба Дуня тоже сварила.
— И про суп из пояса уже забыл? — спрашиваю я.
— Наверно. Как мы здесь, ни разу не вспоминал.
В сенях загремела щеколда. Вошла баба Дуня, сказала, что Нина Николаевна через полчаса придёт. Похвалила нас, что навестили Серёжу с Алей, и велела нам получше укутаться: на дворе пурга.