Так и было
![Так и было](/uploads/covers/2023-05-24/tak-i-bylo-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Вера Карасёва
- Жанр: Детская проза
- Дата выхода: 1985
Читать книгу "Так и было"
ПРО БАБУ ДУНЮ
Баба Дуня зашла нас проведать. Доська сразу забралась к ней на колени и обеими ручонками стала разглаживать морщинки на бабином лбу. Баба Дуня всё терпела.
— И отчего у тебя столько морщинок? — спрашивает Доська. — У Санюрки и у мамы нету, а у тебя и не сосчитать!
Баба Дуня ей объясняет:
— Оттого, что я старая. Мама и Санюрка молодые, а у молодых морщин не бывает.
— Бывают, — не соглашаюсь я. — У нашей мамы уже есть морщинки.
— Это война ей сделала, — вздыхает баба Дуня.
— А тебе кто сделал? — донимает её Доська.
— Мне тоже война. Только другая. Давняя. Как пошёл мой Матвей в солдаты и осталась я одна с детьми, тут и пошли у меня морщины.
— А дед Матвей тогда на трубе играл? — спрашивает Доська.
— В германскую войну он играл. В гражданскую бросил играть и пошёл стрелять из пулемёта.
— А какая это — гражданская война? — опять любопытствует Доська. Баба Дуня ей объясняет:
— Гражданская — это когда не за буржуев, а за Советскую власть воевали.
— Про Советскую власть я знаю, — говорит Доська.
— Так вот тебе, чуть было не забыла, получай за то, что ты такая умница. — И баба Дуня достаёт из кармана горсть сушёной кусочками тыквы: у нас её зовут «курага». — Ешьте и бабу на волю отпустите.
— Отпустим, только расскажи нам раньше про твои морщинки, откуда они у тебя взялись, — теперь уже я прошу бабушку.
— Вот одолели, — смеётся она. — Да если про всё рассказывать, так и ночи не хватит.
— А ты не про всё, ты про одну. Вот про эту самую длинную, что посередине твоего лба тянется, — просит Доська.
— Про эту? — спрашивает бабушка и проводит пальцем по лбу от виска к виску. — Про эту одну рассказать можно, да и то сказ не короткий будет. Ладно, слушайте. Эта прорезалась, когда я ещё молодая была, как ваша маманя. Деток у нас тогда было трое. Дёмушке девятый год шёл, Ванечке четыре исполнилось, а Глашенька в люльке качалась. А папанька наш воевал и дочку свою ещё не видел. Теперь порядки другие, хоть и война. Теперь заболит у кого-нибудь из нас живот или нос зачешется, сразу наш доктор Анастасия Ивановна в трубочку послушает, в горлышко поглядит, язычок обследует и, если нужно, даст лекарство. И оспа у всех привита, и уколы от всех болезней опасных детям сделаны. А раньше было не так. Раньше такого береженья не было. Шла война, и Советская власть ещё не везде крепко установилась.
Но свет не без добрых людей. Приехала к нам тогда молоденькая учительница девятнадцати лет. Звали её Мария Сергеевна. Она кончила гимназию и медицинские курсы и хотела идти на войну милосердной сестрой. Да не взяли её по здоровью и по молодости. И стала она в нашей Фёдоровке лечить людей и учить ребят. Работала Мария Сергеевна с охотой и без отказа, и рука у неё была лёгкая, помогала она всем. А моё горе ко мне ранней весной пришло в половодье.
Зима в тот год была снежная, а весна ранняя, и такой нам потоп устроила, что от избы к избе хоть на челне плавай! И тут захворал мой Ванечка. Всю ночь горит и хрипит, глотнуть не может. Чуть стало рассветать, велела я Дёмушке смотреть за Глашей, оставила им молока с хлебом, а сама закутала Ваню в одеяло и понесла к Марии Сергеевне.
Как дошла, и сейчас вспоминать страшно: Авдотья Замочи Подол[3] на совесть со своим делом справилась.
Осмотрела Мария Сергеевна моего Ванечку, побледнела и молвит:
— Похоже, Дуня, на дифтерит.
— Это страшно? — спрашивает Доська.
— Страшней не бывает, — отвечает ей баба Дуня. — Я стою, дрожу, плачу, а Мария Сергеевна мне говорит:
— Не дрожите, не плачьте, Дуня, а поезжайте сейчас в Лысые Горы в больницу и отдайте доктору вот эту мою записку. А он даст вам лекарство. Мы его впрыснем вашему Ванечке, и болезнь пройдёт. И не беспокойтесь о своём сыне: нынче половодье, в школе ученья нет, я буду дома и от ребёнка ни на шаг не отойду.
Спрятала я записку, вышла на улицу и думаю: «Конь наш Сивушка, конечно, конёк старательный, сердечный и служить нам, кормилец наш, всегда рад. Но по такой распутице и он не добредёт. А я дойду. Я лесом пойду, тропинками. Там кое-где ещё снег лежит и воды поменьше».
Верно. Лесная дорога много легче была проезжей. Семь вёрст отмахала я и в полдень была уже в больнице. Доктор Борис Васильевич увидел меня и спрашивает:
— Что у вас, молодица, болит? Отчего вы такая измученная?
Я ему отвечаю:
— Ничего у меня, доктор, не болит. — И подаю ему записку от Марии Сергеевны. Доктор прочитал записку и говорит:
— Сейчас, голубчик, всё сделаем. — Велит позвать больничного кучера и просит его немедленно запрягать и ехать в Фёдоровку за больным ребёнком. Кучер качает головой и возражает ему:
— Нельзя, Борис Васильевич, это сделать. Сейчас такая распутица, что ни конь, ни вол, ни даже верблюд не пройдут по дороге.
Доктор указывает ему на меня:
— А вот человек прошёл же!
Кучер говорит:
— Так ведь это женщина, мать! Она ради своего дитяти по воздуху пролетит, не то что по воде пройдёт.
Тогда доктор зовёт нянечку и велит ей принести кружку горячего чаю и большой кусок хлеба. А сам уходит за лекарством и писать записку Марии Сергеевне.
Еле проглотила я чай…
— Такой горячий был? — спрашивает Доська.
— Да помолчи ты, Доська, — прошу я сестру. — Дай рассказать бабане.
И баба Дуня продолжает рассказ:
— Проглотила я чай, а хлебушко — порядочный был окрайчик — спрятала в карман, не шёл он мне тогда в рот.
— А мне всегда идёт, — говорит Доська. Отламывает кусок от лепёшки, что лежит на столе под ручником, и с аппетитом жуёт. Ей про хлеб только напомни! Два раза к ужину приглашать не надо.
Доська ест, а баба Дуня рассказывает:
— Дал мне доктор лекарство и записку к Марии Сергеевне, что и как надо больному Ванечке делать, и говорит мне:
— Не плачьте! Выздоровеет ваш сынок. Не затем он родился, чтобы умереть. Будете ещё на него радоваться.
Попрощались мы, и я пошла. Лесом идти назад не посмела: в марте темнеет рано, да и день хмурый был. Проезжей дорогой шла. Где по косточки, где и по колено в воде. Сапоги промокли — словно пудовые гири к ногам привязаны. Под водой ещё лёд местами — скользко!
Журавли пролетели в небе, видела я их, а людей никого не встретила. Добралась в село уже ночью.
Подошла к дому Марии Сергеевны, а постучать не смею. Сердце бьётся, вот-вот выскочит. И одна дума в голове: жив ли мой сынок ненаглядный, голубок мой беленький? Богу молюсь про себя, а постучать в двери нету сил…
— Я тоже не посмела бы войти, — говорю я и чувствую, как хочется мне заплакать, как жаль бабу Дуню и Ванечку.
— А я бы сразу вошла, — хвалится Доська. — Чего в мокрых сапогах и на холоду стоять?
— Ты у нас смелая, а я такой не была. Хорошо, что Мария Сергеевна то ли услышала, то ли угадала. Вышла на крыльцо и спрашивает:
— Что ж вы, Дуня, стоите? Лекарство принесли?
Услышала я, что лекарство надобно, и поняла: жив Ванечка! Протянула Марии Сергеевне замотанную в платок коробку, а сама села у крыльца наземь. Кончились мои силы. Мария Сергеевна подняла меня, ввела в избу, дала капель попить и говорит: «Держитесь, Дуня. Лекарство вы принесли, теперь всё будет хорошо».
Сижу я на лавке, смотрю на своё дитя, а Мария Сергеевна так ласково ему шепчет: «Потерпи, дорогой мой, одну минутку, зато завтра здоровенький будешь».
И он, умница моя, чуть слышно ей отвечает: «Потерплю, коли надо».
Впрыснула Мария Сергеевна Ванечке лекарство, уложила его, а мне даже подойти к нему не дала.
— У вас, — говорит, — ещё Дёмушка с Глашенькой есть. Берегитесь, чтобы их не заразить.
Всю мокрую одежду мою велела снять, всю свою дала и приказала умыться тёплой водой.
— А хлебушек, что несла, ты съела? — спрашивает Доська.
— Нет, девонька, не съела. Размок мой окрайчик, раскрошился. Вода талая и до кармана моего добралась.
Я ночью-то не спала. Не утерпела и снова пошла под Марии Сергевнино окошко. Стою, думаю: как он там? Будить, конечно, не стала, но Мария Сергеевна и тут услышала. Вышла в валенках на босу ногу на крыльцо и говорит, нисколько не удивлённая, что я пришла:
— Спит хорошо наш Ванечка, дышит легко, и жар у него уже упал. Идите и вы отдыхайте, Дуня.
Ушла я, но так и не заснула в ту ночь. Чуть рассвело, подоила коровушку, истопила печь, вскипятила молочка и большую драчёну испекла. Отделила Дёмушке с Глашей и понесла Марии Сергеевне с Ванечкой.
А уж он, мой голубчик, совсем получше стал. И молочко выпил, и ручкой мне в окно помахал. И с каждым днём стал поправляться. Но в дом к себе Мария Сергеевна меня десять дней не пускала, и школа все дни была закрыта, чтобы никто не заболел. Никто больше не заболел в селе, и Ванечка мой выздоровел.
— Баба Дуня, а теперь расскажи нам, как Дёмушка с Глашей жили в тот день, когда ты в больницу ходила, — прошу я.
— Скучно жили, но порядок был. Дёмушка Глашу в люльке укачивал, молоком поил, тетёшкал её. Вернулась я, вижу, спят оба: Глаша в люльке, Дёмушка на лавке, а рядом сапожок Дёмин лежит, молоток и гвозди. Это он прибивал подмётку, чтобы обуться и идти меня искать.
— И прибил подмётку? — спрашивает Доська.
— А как же! Всё сделал как надо. Ведь не маленький был, девятый год шёл. Мужичок. Да, видно, крепко уморился, сеструху качаючи, тут подле неё и уснул.
— Баба Дуня, так эта морщина оттого у тебя сделалась, что ты очень жалела Ванечку? — спрашивает Доська.
— От этого самого, моя умница, точно от этого, — отвечает бабушка и поглаживает Доську по голове.
— А Мария Сергеевна у вас ещё долго после того жила? — спрашиваю я.
— Нет, не долго. Кончилась вскоре война, и приехал за Марией Сергеевной её жених — красный командир. Мы и свадьбу их тут сыграли. Я посажёной матерью была у них, в медовой браге гребень мочила, и косу Марусе на две расплела, и фату белую на головку ей надела. И красавица же она была! А к венцу чуть не всем селом провожали мы их…
— Да разве они венчались в церкви? — спрашиваю я.
— В сельсовете записывались. Но свадьба-то была, столы с угощеньем на улице поставили и гуляли всю ночь до утра. Брагу пили, стаканы били, молодых князя с княгиней славили…
— Князья они были! — удивляюсь я.
— Были, — отвечает бабаня. — Каждый человек раз в жизни бывает князем. Это в тот день, когда он свою невесту в первый раз назовёт женой.
Через два дня уехали они от нас. Владимир Юрьевич поступил в самое высшее военное училище, а Мария Сергеевна стала учиться на доктора: исполнилось её заветное желание.
— А письма она писала вам?
— Писала. И мы ей отвечали. Соберёмся, бывало, компанией: кто грамотный — пишет, а другие подсказывают, что писать. А потом уехали они далеко в чужие края, и перестали приходить письма. Слышал кто-то, что перед самой войной вернулись. А недавно прочитал дед Матвей в газете, что стал Владимир Юрьевич в нынешнюю войну большим генералом и начальником. И Мария Сергеевна с ним вместе. Лечит раненых в его армии. Здоровья бы им и сил!
Вот и кончился мой рассказ, и Дашеньке нашей черноглазой спать пора. Умой её, Саня, и укладывай. Да вон и мама ваша идёт.
Стукнула калитка, и залаял радостно Дружок.