Вместе и врозь
![Вместе и врозь](/uploads/covers/2023-03-06/vmeste-i-vroz-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Анатолий Маркуша
- Жанр: Проза / Повесть
- Дата выхода: 1985
Читать книгу "Вместе и врозь"
ГДЕ КОНЧАЕТСЯ ОКЕАН?
С чего все началось и как получилось, что я вдруг оказался в Одессе? Как ни крути и сколько ни старайся, одним словом не ответить. Придется начинать издалека.
Когда я перевелся из экспериментального цеха в НИИ, мне казалось, будто я выиграл по трамвайному билету. Бац! — и милости просим — вот тебе наука, делай открытия, поражай мир, прославляй себя и отечество…
Но не успел я оглядеться на новом месте, прийти в себя, появился Фурман. Низенький, кругленький, сияющий улыбкой, он постоянно куда-то катился. Сама любезность, сама доброжелательность, Фурман просто ослеплял и гипнотизировал меня. Особенно речами.
— В науке нет ничего страшнее, чем серая масса посредственностей, собравшихся под одной крышей… — "Масса" он выговаривал так, будто в этом слове было штук восемь "с", а "посредственностей" тянул на хороший десяток "н". Но это так — подробность… И слова, и сам он внушали надежду.
— Наука требует бескомпромиссной честности, честности высшей пробы — и в мыслях, и в поступках каждого, кто собирается ей служить, — шелестел Фурман, а я умилялся.
— Наш НИИ даст возможность вам мыслить широко и раскованно… Есть ли что-нибудь более ценное для человека творческого? — спрашивал и тут же сам отвечал Фурман: — Разумеется, нет и быть не может.
Так выглядели наши отношения в первые дни. А потом начались будни.
Работа моя решительно ни в чем не отличалась от той, что я делал на старом месте. Фурман собирал материал для капитальной монографии, и все младшие и просто научные сотрудники работали за рудокопов. День и ночь лопатили на ЭВМ. Вероятно, это было справедливо. Время великих одиночек прошло. И Фарадеи давно уже не просматриваются на наших горизонтах. В светлые дали науку толкают здоровые коллективы единомышленников.
Против коллектива не возражаю! Против здорового — тем более. Но ни того ни другого в нашей конторе как раз и не оказалось.
Теперь уже нет смысла раздавать призы и выяснять, кто был виноват больше, кто меньше. Себя я тоже не оправдываю, и я дров наломал… Короче говоря, мое проникновение в глубины науки очень скоро закончилось, и под занавес Фурман выдал мне приблизительно такую тираду:
— Вот вы постоянно требуете независимости, вам не нравится опека, вы утверждаете, что вам недостает доверия. Хорошо! Положим, мы дадим вам полную независимость, снимем всякий контроль — на время, разумеется, — и обеспечим полным доверием. Что вы станете делать после этого? То есть я хочу знать вашу позитивную программу. Меня интересуют ваши конструктивные идеи. А проще — что вы хотите создавать, а не уничтожать? Прошу, изложите хотя бы вкратце.
С полчаса я толковал Фурману о своих намерениях и планах. Он не перебивал меня, механически качал головой и… не слушал. Клянусь — не слушал. Все, что я пытался доказать, было ему неинтересно, не нужно, скучно… Плевать он на меня хотел, я это видел по его скользким, закатившимся куда-то на затылок глазам. А потом, когда я иссяк и заткнулся, Фурман сказал:
— Все ясно. Вы способны осуждать, видеть чужие промахи и преувеличивать не ваши ошибки. Чтобы поправить дело и изменить жизнь к лучшему, а тем более чтобы создать что-то существенно новое, этого мало, Габов.
Я понимал — сопротивляться бесполезно, моя песенка спета, в этом НИИ уж точно, и никакие слова ничего не изменят. Видно, Фурман услышал, как во мне надломилась какая-то главная кость, и стал добивать:
— Не исключено, что и мы чем-то перед вами виноваты, но только не в ограничении ваших научных возможностей. Как бы трудно мне ни было это сказать, но положение обязывает: боюсь, что к научной деятельности вы не способны, Габов. Ваше амплуа — разговорный жанр. Вы, голубчик, родились для эстрады, а угодили почему-то в инженеры. Можете на меня жаловаться. Это святое право каждого трудящегося…
Нет, жаловаться я не стал, не использовал "святого права", а расстался с наукой, как принято в таких случаях, "по собственному желанию". Но Фурман был не единственной причиной, побудившей совершить этот шаг.
Когда я только пришел в НИИ, когда Фурман еще ворковал и обнадеживал, а я хлопал ушами и умилялся, со мной произошла совершенно дурацкая история.
В этом НИИ работала… даже не знаю, как ее назвать — дама, коллега, женщина? Словом, некто по имени Зоя. Собой — ничего. Не красавица и не крокодил. Так — "помесь. Была она лет на пять старше меня. Но на глаз такое трудно обнаруживалось: следила за собой — физзарядка, душ, аутотренинг… Словом, можно позавидовать. И старалась Зоя не зря — фигурка как из балета на льду, ноги до горла, талия что у осы и никаких излишеств нигде…
А началось все так.
Стою курю в коридоре. Подходит, кладет мне руки на плечи, заглядывает в самые зрачки:
— Вам надо читать Стефана Цвейга, мой прекрасный юноша. Это Цвейг сказал: "…нет ничего более ужасного, чем одиночество среди людей". Понятно? — Повернулась и как ни в чем не бывало пошла, пощелкивая каблучками, в свою лабораторию. А я остался стоять, хлопая глазами.
Потом у ребят спросил, что это, дескать, за странная, мягко выражаясь, особа? А они: тс-с, Зоя Александровна не такая уж странная — кандидат наук она, голова… но имеет слабость к молодым людям твоего, то есть моего, типа. Берегись! Зоя Александровна — роковая женщина: как она решит, заметь — она, а не ты, — так и будет…
И верно, я, можно сказать, даже и не заметил, как очутился у нее под крылышком и как с самого начала она решительно повела "в счете".
Теперь думаю: ну а что любой другой на моем бы месте сделал, когда такая женщина взяла его за уши, поцеловала в губы и, смеясь, шепнула:
— Милый мой дурачок, а не пора ли снять напряжение?
Хуже другое — она и на самом деле взяла меня в плен, лишила воли. Надо мной открыто подтрунивали, кое-кто жалел меня, наверное, половина института посмеивалась, я злился и все равно по первому же ее взгляду шел на приводную… И все это время с самого начала знал, чувствовал — добром не кончится, знал, да сделать ничего не мог.
А тут как раз отец… и я совсем скис.
И бежал ото всех — от матери, от Тины, от ее всем и всегда довольного Павла. Куда мне было деваться? Само собой получилось — к Зое, больше некуда.
Между прочим, Зое я ничего в подробностях не рассказывал, ни про отца, ни вообще домашнюю ситуацию не расшифровывал. Словом, она знала о самом факте.
И вот как-то привалившись ко мне, заглядывая в глаза тихонечко так, не сказала даже, а промурлыкала:
— Помнишь, как у Ремарка: "Герои должны умирать. Если они выживают, то становятся скучнейшими людьми на свете…"
Скорее всего она это без задней мысли, не по злобе сказала, может, даже в утешение. Зою вообще-то нелегко было понимать. Только тут меня всего аж передернуло, и как случилось, не понимаю — только, не задумываясь о последствиях, ляпнул я всей пятерней по ее физиономии…
Она не расплакалась, вроде даже не очень удивилась.
— Кажется, ты начинаешь меня воспитывать, Алешенька? Может быть, так и надо… я подумаю. А пока — ступай. Я скажу, когда тебе можно будет вернуться.
Что было делать? Просить прощения? Каяться?
Ничего этого я не стал делать — ушел. Было мне и стыдно, и неприятно, и тошно.
Но, что противнее всего, когда примерно через неделю она позвала меня, я опять пошел. Да какое там пошел — полетел, как наскипидаренный… И все было так, будто ничего вообще не было.
— Ты хорошо смеешься, Алешенька! А смех, как метко определил французский классик прошлого века, — "физиономия ума". Умница моя. Мальчик мой. Хороший. Соскучился? Я — соскучилась! И не скрываю.
Чем дальше, тем невозможнее все это становилось. Я уже не мог слышать ее голоса, меня бесила ее эрудиция, и эта идиотская манера без конца и по любому поводу цитировать великих, меня раздражал ее агрессивный цинизм, и все равно я бежал к ней, словно боялся опоздать.
Конечно, Зоя — умная баба, этого у нее не отнять. Однажды я попытался соврать, не помню даже, по какому поводу; она только усмехнулась и, длинно растягивая слова, сказала:
— Але-шень-ка, го-лу-бо-чек мой, если врешь, то хоть делай это вдох-но-вен-но.
В конце концов я попытался взбунтоваться. Придрался к пустяку, не стоившему совершенно никакого внимания, и стал, как последний дурак, демонстративно ухаживать за миленькой, глупенькой буфетчицей Капой. Вот, мол, пусть все видят — с Зоей кончено, и я, свободный человек, поднимаюсь на очередной виток своей жизни!
Я куражился и кукарекал форменным петухом…
Как ни странно это может показаться, меня осудили все, кроме… Капы и Зои Александровны.
Капа краснела, роняла тарелки, когда я входил в буфет; млела, стоило мне выдать любую двусмысленность, а Зоя Александровна только посмеивалась.
И так продолжалось две недели.
А потом я получил телеграмму.
С ПОШЛИНОЙ БЕССМЕРТНОЙ ПОШЛОСТИ КАК СПРАВЛЯЕТСЯ БЕДНЯК КОНЕЦ ЦИТАТЫ ИЗ МАРИНЫ ЦВЕТАЕВОЙ ХВАТИТ ЖДУ ЗАВТРА ДЕВЯТЬ
И я пошел. И был у нее ровно в девять, что называется, с боем часов.
Зоя посмотрела на меня вовсе не осуждающе, а сочувственно и спросила:
— Для чего портить жизнь этой хорошенькой обезьянке? Или ты не понимаешь, что дураков надо беречь?! На их фоне мы выглядим куда лучше, Алешенька…
И это — вторая причина, по которой я оказался в Одессе. Вторая, но тоже не последняя.
День за днем меня преследовали строчки из письма тети Леси, которое я случайно прочел. Я видел эти строчки, будто они были написаны на потолке, в таблицах радиотехнических справочников, даже на изнанке век, когда я закрывал глаза.
"По-моему, ты просто не понимаешь, чего натворила. Это надо же было додуматься пойти к начальству!.. Ну а если когда-нибудь, от кого-нибудь случайно он узнает, что ты сама пошла и заложила его, предала… неужели ты думаешь, что он простит такое?"
А ведь он простил. Простил!
И знал об этом только я. И ничего не мог ей сказать, потому что обещал отцу молчать. А если совсем честно, так я и не хотел ничего говорить матери. Да, не хотел. Я не испытывал к ней сочувствия. Понимал — плохо это, так не должно быть. Но так было.
Мне не удается притворяться, а тут я притворялся все время. И вероятно, это последняя причина, прогнавшая меня из дому.
Что же касается самой Одессы-города, так Одесса — чистая случайность. Мог быть и Мурманск…
В Одессе я должен установить шесть блоков специального оборудования на старом-престаром пароходе и после этого сто дней качаться с моими драгоценными ящиками по разным морям, под разными широтами. Такая командировка называется, как сказано в приказе: "Испытание изделия СК26/Н в условиях тропиков и экстремальных морских нагрузок".
Собственно, испытания буду вести не я — океан, а мое дело состоять кем-то вроде секретаря и статиста при изделии, фиксируя поведение каждого блока в специальном дневнике.
Если наша посудина начнет тонуть, я должен спасать ящики. Как? Ориентируясь на местные условия и не пренебрегая никакими возможностями…
И еще мне предстоит постоянно помнить, что поставленные на испытание блоки обошлись государству в десять раз дороже, чем весь пароход со всеми находящимися на нем грузами.
Законный вопрос: а кому это все нужно?