Вместе и врозь
![Вместе и врозь](/uploads/covers/2023-03-06/vmeste-i-vroz-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Анатолий Маркуша
- Жанр: Проза / Повесть
- Дата выхода: 1985
Читать книгу "Вместе и врозь"
19
После работы я зашел к Вере.
— Привет! — сказал я. — У меня просьба: дай до завтрашнего утра мое досье.
— Какое досье? — не поняла Вера.
— Ну, всю эту музыку, где вы пишете давление, куда вклеиваете кардиограммы и карточки осмотров…
— Ты что? Я же не имею права.
— Но разве мы всегда делаем то, что имеем право делать, только то, что обязаны? Мне необходимо, понимаешь, необходимо получить эту музыку на одну ночь.
— Но это… меня выгонят с работы, если узнают… будут жуткие неприятности…. на такой риск…
— Отвечаю по пунктам: с работы тебя не выгонят, потому что никто ничего не узнает. По этой же причине неприятностей у тебя не будет. А что касается риска, то и риска никакого нет: кто станет среди ночи пересчитывать и проверять твои бумажки. Это исключено.
— А для чего тебе, как ты говоришь, эта музыка?
— Не бойся, ни один листок не исчезнет, ни одна запись не пропадет. Мне нужны объективные, количественные показатели: величины давления, удельного веса мочи, гемоглобина крови, лейкоцитов и так далее.
— Но что случилось? Я ничего не понимаю.
— Пока ничего не случилось, но может случиться. И я должен быть готов. Мне надо вооружиться точными, неопровержимыми данными…
— Не могу, — сказала Вера, — не обижайся, но в таком деле я не могу тебе помочь.
Человек не видит свое лицо со стороны, но я видел ее лицо и поэтому могу представить, как выглядел в этот момент сам.
Высокий чистый Верин лоб собрался вдруг в морщинистую, словно вспаханную грядку, напряглись глаза, она подобралась, будто хотела и не могла сорваться с места, чтобы бежать из кабинета.
— Ты что, ты что? — суетливо произнося слова, изменившимся, натянутым голосом заговорила Вера. — У тебя вид… или убить хочешь… с ума сошел?
— Зачем убивать? Мы же не враги? У нас даже любовь была. Мне нужны цифры, и я без них не уйду.
Во имя того, что было… Я тебя прошу…
— Вера, не надо… Что было, то прошло. Дай досье, завтра в шесть ноль-ноль оно будет на месте.
Она колебалась, я это видел, но подошла к шкафу, достала толстую синюю папку и протянула мне.
Сначала я вывел среднегодовые показатели частоты ударов пульса, верхнего и нижнего уровня давления крови, содержания гемоглобина, лейкоцитов и прочие параметры.
Эта арифметика заняла довольно много времени.
Потом я достал рулон миллиметровки, выбрал подходящий масштаб и стал наносить вычисленные точки.
Ну, что ж! Неплохо, совсем даже неплохо я выглядел в этих графиках! Например, кривая пульса за последние тридцать лет смотрелась почти идеальной прямой линией и не выходила из пределов 74–78 ударов в минуту. Давление с годами несколько возросло, но и тут все выглядело вполне пристойно, во всяком случае, верхний предел нигде не перешагивал за 140 миллиметров ртутного столба…
Теперь я знал, что в нужный момент смогу произнести примерно следующую речь:
— Уважаемые товарищи! Я понимаю — человеческий организм не может быть приравнен к машине, во всяком случае, не может быть полностью индентифицирован, например, даже с самым сложным двигателем внутреннего сгорания. И все-таки позвольте мне утверждать, что долголетние устойчивые показатели, измеренные достаточно точными приборами, могут дать некоторое объективное представление об износе этого организма. — Тут надо будет сделать паузу, развернуть рулон с графиком и продолжить: — Обратите внимание на первую кривую, характеризующую состояние пульса. Практически все тридцать лет сердце работает на постоянных оборотах, что, вероятно, должно свидетельствовать об устойчивости главного органа. Взгляните на кривую изменения кровяного давления — она также достаточно постоянна и не подвержена сколько-нибудь существенным изменениям. Я не буду утомлять вас чтением всех кривых. Вы видите кривые без заметных взлетов и падений. Полагаю, это дает право заявить: практически я здоров сегодня так же, как был здоров в начале своей летной работы. Если же к этому прибавить накопленный опыт, то могут ли быть веские причины к ограничению или отстранению меня от полетов? Я представил вам факты, только факты и прошу взглянуть этим фактам в лицо.
Мне очень нравились графики, и будущая моя речь представлялась вполне убедительной.
И все-таки… я не ощущал полного спокойствия, полной уверенности… И предупреждение начмеда не выходило из головы.
Клава — Лесе.
Леся, Леся, миленькая моя! Все-таки я решилась, и пошла, и меня приняли, и выслушали, и кажется мне, что поняли. Ты не удивляйся такому бестолковому началу, сейчас я тебе все расскажу по порядку.
Значит, я решила: так продолжаться дольше не может. Ты права — надо действовать, надо атаковать или там наступать, уж не знаю, как точнее выразиться. И я позвонила заместителю министра по телефону, назвалась и попросила принять меня "по сугубо личному вопросу". Пришла в назначенное время. Меня сразу провели в кабинет. Замминистра оказался мужчиной пожилым, внимательным (встал, когда я появилась в кабинете) и сказал как-то по-домашнему:
— Я вас слушаю, Клавдия Андреевна…
Ну, я все рассказала. Сколько лет может один человек искушать судьбу? Каждый день испытывает самолеты, летает на всем, летает безотказно. Но ведь годы идут. Никуда не денешься. Разве он может летать вечно? И неужели он еще не отработал за столько лет "норму"? Ну, и все такое.
Замминистра слушал, слушал, не перебивая, потом спросил:
— Скажите, Клавдия Андреевна, вы этот разговор со мной ведете с ведома мужа, с его согласия или…
— Конечно, он ничего не знает, — сказала я, — все, что я говорю вам, — это по совершеннейшему секрету. Лично, от себя говорю!
— Понятно, — сказал замминистра, — понятно. Ну что ж, в ваших словах есть доля истины. Большая доля исти-ны. Но знаете, какая штука, если все это передать вашему мужу — не разговор, конечно, а ваши доводы, так сказать, систему ваших доказательств, он ведь страшно возмутится. Знаете, что он скажет? "Конечно, здоровья у меня, может быть, и меньше, чем было двадцать лет назад, но учтите опыт. Опыт тоже ведь чего-нибудь стоит…" И будет прав. Хотя ни один пожилой летчик не в состоянии быть до конца самокритичным, хотя ни один не согласится по доброй воле, что время его на исходе или просто кончилось…
И тут я, кажется, ляпнула лишнее. Я сказала:
— Так что же вы хотите, чтобы он тоже обязательно убился?
— Ну что вы, Клавдия Андреевна, как так можно? Разве потери только семейное горе? Неужели вы считаете нас такими варварами? Я вот, видите, от этих самых потерь седым стал раньше времени. А вы говорите…
Я начала извиняться, дескать, он меня не так понял. Но он вроде и не обиделся, а согласился со мной, что надо как-то решить вопрос.
— Только ведь мужа вашего не так просто снять с летной работы. Надо основания найти. Снять приказом — значит лишить доверия. Этого он никак не заслуживает. Вот если медицина скажет свое слово или для начала ограничит. Как он последнюю комиссию прошел?
Я сказала, что нормально. Приехал из госпиталя веселый и даже говорил, вроде у него никаких отклонений не обнаружили — хоть в космонавты…
— В космонавты?! Ну, это сомнительно, чтобы в пятьдесят с хвостиком совсем никаких Отклонений не было. Отклонения обязательно бывают. Другое дело, как на эти отклонения смотреть. Можно сквозь пальцы, а можно и попристальнее.
Словом, все кончилось тем, что замминистра пообещал мне подумать, взвесить все "за" и "против" и при-иять честное, объективное решение. Ну, я его поблагодарила и попросила, чтобы разговор этот остался между нами. Он обещал. Вот такие дела, Лесик.
Не знаю, как и что будет теперь, но на душе у меня вроде посветлело маленько; во всяком случае, что могла, сделала…
Надеюсь, на этот раз ты не станешь упрекать меня за то, что распускаю нюни и только говорю, вместо того чтобы действовать?
Мне очень жаль, что ты не можешь приехать к нам. Сама я к тебе никак сейчас не выберусь. Мне надо быть тут, на месте, и дождаться, чем все кончится. Я ведь понимаю, что, если отстранение состоится в ближайшее время, ему будет нелегко, и мой долг — находиться рядом.
Обнимаю тебя. Клава.