Вместе и врозь
![Вместе и врозь](/uploads/covers/2023-03-06/vmeste-i-vroz-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Анатолий Маркуша
- Жанр: Проза / Повесть
- Дата выхода: 1985
Читать книгу "Вместе и врозь"
8
Удивительное свойство имеет время — то исчезает, то тянетея медленно-медленно. Как давно это было — начало войны, а порой кажется — вчера…
Войну я встретил на Севере, под Мурманском. С первого дня сделалось ужасно трудно: наши ишачки не могли соперничать с их мессерами задыхались на вертикалях, скорости не хватало, да и самих машин было у нас маловато, кроме того, давал себя знать и двадцатичетырехчасовой световой день…
Самое навязчивое и не тускнеющее с годами видение войны — падающие с вражеских самолетов бомбы. Вот они кувыркаются в небе, вот стабилизируются, вот летят к земле нелепыми свистящими огурцами, и грохочут черные взрывы, и поднимается земля, а огонь схватывает строения и бежит по сухой аэродромной траве, перебрасывается на зеленый еловый подлесок. И все кругом едко пахнет дымом горьким, саднящим горло запахом тоски и разрушения…
Мы дрались и победили — это известно всем, даже самым маленьким детям. Мы поднялись в минувшей войне на невообразимые высоты героизма, торжества человеческого духа — это тоже известно всем; и мы не любим и, вероятно, правильно не любим вспоминать о долгой дороге унижений, через которую вынудила нас пройти война.
Вжиматься в шершавую, холодную землю под артиллерийским обстрелом противника и молить бога, в которого ты не веришь, — пронеси, господи, пронеси! — это ли не унижение?
А прятаться от бомбовых ударов чужой авиации в наспех отрытых, отдающих тленом щелях, не ходить, а ползать по собственной земле, как это назвать?
Прошли миллионы лет эволюции, пока люди поднялись на ноги, и вот, чтобы выжить и отстоять жизнь, чтобы продолжать быть человеком, пришлось снова опускаться на четвереньки, закапываться в землю…
Мы правильно не любим вспоминать об этом, но как забыть? Такое не забывается.
В сорок третьем перегоняли новые самолеты с завода в действующую армию, я случайно попал на часок домой.
Что ж я запомнил из этого часа, который принял как награду, как высший орден несуществующей Судьбы? Руки матери — иссохшие, дрожащие, хотя рукам ее было тогда меньше лет, чем теперь моим… И жалкий быт нашей обедневшей квартиры: железную печурку с трубой, выведенной сквозь оконную раму, забитую рыжим листом железа вместо стекла… И поредевшую мебель, и книги, разобранные на листочки — для растопки… И мерзкий вкус стынущего на зубах эрзацного жира… И налитые водой ведра, кувшины, кастрюли — резерв на случай очередного отказа водопровода… И как верх нелепости — фотографию отца в траурной рамке…
Отец погиб в ополчении. Под Вязьмой.
Сколько лет прошло с той поры, а траурная фотография молчаливо напоминает: ты виноват.
В чем виноват?
Мало любил. Но разве это вина?
Не сумел понять? Но это скорее беда.
Недостаточно жалел? Пожалуй, в этом я действительно виноват…
Мне было, наверное, лет семь, когда отец очень торжественно привел меня в сберегательную кассу и открыл счет на мое имя.
Помнится, в тот день он был в любимом чесучовом пиджаке, едва ли не дореволюционного пошива, в серых парусиновых полуботинках. Сначала отец заставил меня заполнять какой-то листочек, диктовал по буквам, что надо было написать, потом велел поставить подпись. Я нацарапал свою фамилию, протянул длинный хвост от последней буквы вниз и вправо и пририсовал рыбку. Отец не заругал меня за рыбку. Вообще он был в хорошем настроении и долго объяснял, как теперь будут расти рубли, помещенные на хранение в сберегательную кассу. Признаться, эта тема меня не взволновала, и я толком не усвоил, что значит получать проценты на капитал. Куда большее впечатление произвел плакат, украшавший ядовито-зеленую стену: "Храни излишки не в пивной, а на сберкнижке". Между прочим, плакат этот остался для меня совершеннейшей абстракцией и во все последующие годы: сколько бы я ни зарабатывал, излишки почему-то никогда не образовывались…
Теперь я понимаю — отец был таким, каким был. И очень хотел, чтобы я успел в жизни больше, чем он.
Беда наших отношений заключалась лишь в одном: у него и у меня были совершенно разные понятия об успехе, о звезде, к которой всякий человек должен идти и всю жизнь верить — дойду!..
Тут появился Алешка — мой сын. Почему-то я заметил заношенные хлопчатобумажные брюки, выстроченные некогда красными, а теперь бледно-розовыми нитками, черный свитер с растянутым высоким воротом и небрежно заштопанными локтями. Алешка помялся и попросил двадцать рублей до зарплаты.
— До какой зарплаты? — спросил я.
— До четырнадцатого, — сказал он.
— А как те двадцать рублей, что ты брал до двадцать восьмого позапрошлого месяца? — спросил я и невольно подумал: "Все-таки кое-что перешло ко мне от отца".
Алешка не смутился:
— Те отдам из премии. А хочешь, могу перехватить у матери.
— Не перехватывай, — сказал я и дал ему две красные десятки.
— Спасибо. — И, будто только что вспомнив, достал из кармана листок. — Вот посмотри, может, тебе интересно будет.
На листе, к моему удивлению, оказались стихи.
Я не помню отца, он ушел молодым
и с войны не вернулся домой.
Говорят, он погиб совершенно седым
и был назван посмертно — герой.
У меня вырос сын, как две капли воды,
замечают соседи, похож на меня,
только вот седины сын не знает пока,
а моя голова двадцать лет как бела.
Знаю: это война у меня и тебя
черноту отняла, раз прижавши к земле,
и обратного хода, увы, не дала —
ни тебе и ни мне,
ни отцу — лишь земле,
что цветет, как всегда, по весне каждый год
и белеет зимой, одевается в лед…
Пусть нехитрые строчки не заденут тебя:
сын — в порядке, в порядке — земля.
Остальное проходит, как должно проходить, никому не случалось еще дважды прожить.
— Что это? — спросил я, дочитав.
— Стихи.
— Догадываюсь. Но неужели их сочинила твоя ученая машина?
— Нет, приятель написал. Как?
— Не знаю, — сказал я, — не моя сфера понимания, мне проза как-то понятнее.
— Мне тоже, — сказал Алеша и ушел.
А я подумал: "Зря, наверное, про старый долг напомнил…"