Голодная бездна Нью-Арка
![Голодная бездна Нью-Арка](/uploads/covers/2024-02-21/golodnaya-bezdna-nyu-arka-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Карина Дёмина
- Жанр: Фэнтези: прочее
Читать книгу "Голодная бездна Нью-Арка"
Глава 19
В морге пахло зимой.
Не той волглою, которая подползала к дверям приюта, чтобы после долгой агонии сдохнуть в бесконечных дождях. Та зима не знала снега, а если он и выпадал, то уже серым, грязным. К такому-то и прикоснуться было противно. Та зима не помнила морозов, но от холода ее не спасали ни хлипкая обувь, ни дрянная одежда. Та зима на праздник Черной ночи приносила дары простуд, а простуды перерождались в пневмонии, и всегда следом за праздником, вялым и тоскливым, как и все в приюте, следовала неделя похорон…
Ту зиму Тельма ненавидела.
Но здесь…
Она закрыла глаза и сделала глубокий вдох.
Чистый воздух. Такой возможен только на Острове с его щитами, и прежде он не казался ей чем-то особенным. А теперь Тельма готова была пить его, как пьют не воду — дорогое вино, особое, созданное для нее одной. С нотами мандаринов и свежей хвои, с пыльцой золотой пудры, которую щедро сыпали на венки, с терпким ароматом восковых свечей…
Она бы так и стояла, наслаждаясь моментом, но Мэйнфорд подтолкнул в спину и рявкнул:
— Опять жрешь на рабочем месте?
Иллюзия рассеялась.
Зима?
Холодно, но холод этот — исключительно искусственного происхождения. Пара сверхмощных охладителей. Спецпокрытие стен. Ледяной пол. А для свежего воздуха — мощная вытяжка со встроенной функцией ароматизации. И хвоя нынешняя — иллюзорна, как и прошлое Тельмы. Вот мандарины — настоящие, во всяком случае, были настоящими, потому как лысоватый неряшливого вида человечек поспешно сгребал мандариновые корки в мусорное ведро. При том он столь же торопливо, давясь, жевал, и желтый сок стекал по щекам, по подбородку.
— Сколько повторять можно? — Мэйнфорд обошел Тельму. — У тебя что, места другого нет?
Человечек отчаянно замотал головой и вытер подбородок рукавом.
— Ну… ну… фто ты ф самом-то деле…
— Прожуй для начала, потом уже говори.
Мэйнфорд заглянул в мусорное ведро и нахмурился.
— Пьешь?
— Я? — неискренне удивился человечек. — Да чтоб мне в Бездну провалиться!
И в какой-то момент Тельме подумалось, что этот, невероятной белизны пол, расползется, позволяя Бездне поглотить клятвоотступника. А в том, что человечек был пьян, она не сомневалась. Нет, не то, чтобы настолько пьян, чтобы ноги не держали, скорее уж состояние легкого опьянения являлось для него естественным, и вне его человечек чувствовал себя несчастным, пожалуй, настолько же несчастным, как и его многочисленные клиенты.
Тельма зажмурилась и отряхнулась: не было у нее иных забот. Похоже, кем бы ни была нынешняя жертва Мэйнфорда, но в морге она обреталась столь давно, что сроднилась с этим местом. И ныне место, найдя нового, благодарного слушателя, спешило поделиться с Тельмой еще и этой историей.
— Мэйни… ну ты же меня знаешь…
— Поэтому и спрашиваю, — лапа Мэйнфорда упала на плечо человечка. — Послушай, Вилли… ты мне друг…
— Конечно, друг… я ж тебя с первых дней знаю! Я… да я за тебя…
— Вилли, ты пьешь на работе.
— Разве что чуть-чуть…
Не потому, что он алкоголик. Нет, себя он вовсе не считает алкоголиком, просто само это место располагало к мыслям о вечном… и люди, которые сюда попадали… недаром же когда-то было решено, что полиции надлежит обзавестись собственным моргом. Вот и свозили сюда… да кого только не свозили.
Утопленники и жертвы автомобильных наездов. Ночные бабочки, задохнувшиеся ли от альвийской пыльцы или придушенные очередным клиентом в припадке безумия. Сутенеры, попавшие на нож. Мелкая ночная шушера с разможженными головами, со вспоротыми животами, с телами, начиненными свинцом столь густо, что делались они неподъемными.
Младенцы, придушенные после рождения… дети, попавшие под горячую руку, ибо часто им случалось оказываться не там, где надобно. Старики и старухи…
Люди убивали людей.
Город убивал людей руками других людей. И забавлялся. Это Вилли знал точно, как и то, что продолжаться сие будет до скончания времен. И что ему оставалось, кроме как топить знание в виски?
— Вилли, — голос Мэйнфорда пробился сквозь шепот сотен призраков, нашедших в этих белых обындевевших стенах последний приют. И если поначалу их удерживали гнев и обида, нереализованные мечты и умершие надежды, то постепенно само это место становилось ловушкой для бесплотных теней.
И Мэйнфорд тоже ощущал их присутствие.
И потому гнев его угас.
— Послушай, Вилли, — теперь он говорил тихо, ласково почти, — ты хороший специалист. И я тебе верю… пока еще верю. Но ты понимаешь, что однажды ошибешься? И чего твоя ошибка будет стоить?
Вилли всхлипнул.
Он не хотел пить, но не было никаких сил находиться здесь. А стоило выйти, и его тянуло в морг неудержимо. Только здесь, в ледяной этой пещере, он ощущал себя по-настоящему нужным.
— Я… я понимаю, Мэйни… но ты ведь слышишь их! Ты видишь их! Прогони! Скажи, чтобы замолчали… ты можешь… ты…
— Прости.
Мэйнфорд отвел взгляд.
Почему?
Не мог избавить место от остаточной энергетики? Или же… конечно. Холодильные установки. Тонкая магия цвергов, которая не потерпит постороннего вмешательства. А есть еще хранилища. И стазис-камеры, чья стоимость исчисляется сотнями тысяч талеров. Лаборатории. Оборудование.
И потому Мэйнфорд тщательно подбирает потоки силы, закручиваясь в них, точно в кокон.
— Я напишу заявку. И здесь все почистят. Обещаю.
Ложь. И произносит он ее не в первый раз. Нет, Тельма не сомневается: заявка будет составлена, но вот кто рискнет вызывать тех же цвергов для консервации оборудования? И сама чистка обойдется в немалую сумму. Куда проще закрыть глаза на легкое безумие Вилли.
И выписать ему премию.
Чтобы хватило на виски.
— Конечно, Мэйни… я буду ждать.
Вилли и сам взгляд отвел, уставившись на руки.
— Видишь, не дрожат… и я ведь не один… тот мальчик заходил. Мы с ним вместе смотрели твою… лилию…
— Джонни?
— Джонни, — согласился Вилли. — Хороший паренек. Глазастенький. И руки крепкие, а главное, что уважительный… да… понимает, с кем работает… только ничего, Мэйни. Как в прошлый раз… и в позапрошлый… сколько их еще будет?
Этот вопрос повис в тишине, нарушаемой гулом холодильных установок.
— Знакомься. Это Тельма. Наша чтица, — Мэйнфорд предпочел не отвечать, и Тельма понимала, почему. — Пусть она глянет… вдруг да…
— Конечно, конечно… не бойтесь, мы ее в порядок привели… честь по чести… не стыдно будет показать… а так-то мертвяки безобидные… пугаться не надо.
— Я не боюсь.
Тельма все же спустилась.
Пять ступеней вниз, и с каждой ощущение чужого присутствия нарастало.
Пол холодный. Она ощущает холод сквозь подошвы туфель и чулки.
Белый.
И с едва ощутимым наклоном.
Гладкая плитка, идеально ровная, глянцевая. И в ней отражается свет мощных ламп, пожалуй, таким бы в госпитале место, а не в морге. Белые же стены. И синяя сталь холодильных камер. Дверцы заперты, но Тельма не способна отделаться от ощущения, что за ними прячутся… нет, уже не люди.
Но еще не тела.
Ее учили думать о телах, как о разновидности биологического материала, но почему-то на практике было легче, чем сейчас. Наверное, потому что на практику и вправду попадал уже материал, лишенный и сути, и остатков эмоций.
— Тельма, это Уильям. Наш лучший специалист. Все еще лучший, — добавил Мэйнфорд.
Пара столов, к счастью, пустых и чистых. Хотя предназначены они были явно не для обедов. Сложная осветительная система, похожая на спящего богомола. Передвижные столики с инструментами, прикрытыми тканью.
Краны.
Шланги.
И круглые рты водостоков.
Чистота и порядок. Стерильная чистота и удушающий порядок, в который не вписывался только сам хозяин этого места.
— Рада знакомству, — вежливо произнесла Тельма.
— И я… и я… очень-очень рад, — мелко закивал Вилли.
А пальцы у него не дрожали.
Почти.
— Покажи ей…
Руку Вилли забрал поспешно и заковылял к шкафам.
Щелкнул замок. Откинулась дверца, изнутри выкатился клубок беловатого пара, и запах хвои стал четче, осязаемей. Полка выдвинулась резко, и с грохотом упали опорные ножки, слишком тонкие с виду.
— Вот она, — Вилли провел ладонью над простыней. — Подойдите. Или вам сподручней на столике будет?
— Подойду.
А ноги деревянные.
Нет, Тельма не боялась мертвецов. И эта девушка, в чье лицо ей предстояло заглянуть, тоже не пугала. Но вот тело под простыней.
…не шелковой.
…и здесь не старый дом, не мамина спальня, а полицейский морг.
…и девушка мертва давно, а еще упокоена, ибо, если бы просматривались в ней искры иной жизни, сторожевые кристаллы засекли бы.
Только доводы разума помогали слабо. Тельма шла, заставляя себя приближаться к телу, чувствуя спиной тяжелый взгляд начальства. Улыбаясь. И плевать, что улыбка не очень уместна.
А то, неразумное, общее, сплетенное из сотен потерянных душ, хохотало.
Оно тоже видело Тельму.
Это ведь основное правило, которому чтецов учат на первом же занятии: видишь ты, видят тебя.
Вилли отступил в стороночку и был так любезен, что простынку с лица убрал.
Нет!
Да быть того не может!
Тельма отшатнулась и зашипела, вцепилась зубами в руку, потому что боль — лучшее лекарство от всех иллюзий. А та, что лежала на столе, не могла не быть иллюзией!
Белые волосы.
Округлое личико, слишком правильное, чтобы быть подарком богов. Нос аккуратный. Ямочка на подбородке…
— Мама… — этот шепот услышали призраки, но не только.
— Что? — спросил Мэйнфорд, который каким-то чудом, не иначе, оказался за плечом Тельмы.
— Ничего, — она потерла руку и в карман спрятала, чтобы не показывать ему следы зубов. Хотя… поздно, все равно заметил. Должен был заметить. Стоит, раскачивается… смотрит на Тельму сверху вниз.
— Что ты увидела?
— Мне… показалось… она похожа на одного человека… — каждое слово приходилось вытаскивать из себя.
И конечно, похожа, всего-навсего похожа, пусть и сходство это пугающе.
— На кого?
— На… актрису… — Тельма наклонилась. — Она была когда-то знаменита…
Лицом к лицу.
И от лица мертвой девушки все так же пахло хвоей.
…под венками прятали подарки, не все, лишь мелочи. Шоколадное печенье в золотой фольге или карамели-трости, цепочку с кулоном-лилией из белого нефрита.
…ты уже большая девочка, Тельма. А у всех больших девочек есть драгоценности.
…сколько ей было? Немного. И жили они тогда еще не на Острове, а во втором круге. И лилия эта… она вряд ли стоила много, позже мама покупала куда более дорогие игрушки, но для Тельмы не было украшения прекрасней.
…но почему лилия, если лилии Элиза Деррингер ненавидела? И цепочка эта… она отдала Тельме, но как-то… словно нехотя?
Или память шутит?
— Как она выглядела раньше?
— Живой? — уточнил Мэйнфорд, который разглядывал тело внимательно и хмурился, верно, пеняя, что не улавливает никакого сходства.
— Живой, — согласилась Тельма и, вспомнив о том, что услышала от мистера Найтли, добавила. — До операций.
— Каких операций? Вилли!