Голодная бездна Нью-Арка
![Голодная бездна Нью-Арка](/uploads/covers/2024-02-21/golodnaya-bezdna-nyu-arka-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Карина Дёмина
- Жанр: Фэнтези: прочее
Читать книгу "Голодная бездна Нью-Арка"
Глава 9
Мэйнфорд из конференц-зала вышел бодрым и злым.
Очень бодрым и очень злым.
Злости этой хватило, чтобы добраться до собственного кабинета, в котором уже поджидал Кохэн.
— Выпей, — он сунул в руки плошку с какой-то вонючей гадостью. И Мэйнфорд выпил: не было у него сил сопротивляться, напротив, появилась вялая надежда, что эта самая гадость успокоит раскаленные нервы, а то и вовсе погрузит Мэйнфорда в беспробудный сон недельки этак на три-четыре. И тем самым избавит от сомнительной радости объясняться с начальством…
…с Гарретом…
…надо бы позвонить, предупредить…
…братец придет в ярость… но с другой стороны, разве Мэйнфорд виноват, что семья не думает, кому продает акции?
Отпускало.
Травы ли были тому виной, — Мэйнфорд в очередной раз дал себе слово разобраться, наконец, что именно Кохэн выращивает в своей маленькой оранжерее — или же просто переутомление сказалось, но все вдруг стало неважным.
Акции… Вельма… стрельба… всегда стреляли… гангстером больше, гангстером меньше — город сожрет всех, и самого Мэйнфорда в том числе. Рано или поздно доберется…
— Садись, — Кохэн толкнул в кресло. — И расслабься… тебе поспать нужно…
— Девчонка…
— Отвлек от работы, как и было велено…
Показалось, Кохэн недобро усмехнулся.
— Угрожал?
— Обижаешь. Когда это я угрожал женщинам? Предупредил… она умненькая, поймет. Надеюсь, что поймет… чтица-то хорошая… заглянула, представляешь? Я не стал закрываться, а она заглянула…
— И не сбежала?
— Даже не стошнило. Откуда она взялась, Мэйни?
— Если интересно, возьми личное дело… — теплые ладони масеуалле сдавили виски. И значит, спать пора… но нельзя… не сейчас… то старое желание — это трусость. А на деле Мэйнфорд не может позволить себе сон. Слишком много всего… слишком мало его самого…
— Возьму, — послушно отозвался Кохэн, и голос его доносился издалека. — Ты знаешь, что она тебя ненавидит?
— Уже?
— Давно… у сов хорошая память и острые когти…
— Прекрати… я не в настроении вникать в твою зоологию…
— Не вникай… поспи…
— Нельзя.
— Можно, — возразил Кохэн. — И нужно. Ты же сам понимаешь, что вот-вот свалишься. Часик подремлешь… не сопротивляйся… хочешь услышать море? Помнишь, ты меня отвез…
Мэйнфорд помнил.
Тогда у него, рядового малефика, было право на отпуск. И странное для посторонних желание провести этот отпуск не с семьей, но с мальчишкой-масеуалле, который только-только научился говорить на нормальном языке.
Море Мэйнфорд всегда любил.
Успокаивало.
И голос его заглушал иные, тогда еще слабые, позволявшие надеяться, что рождены они не городом, но собственным воображением Мэйнфорда. Так утверждала мать, отворачиваясь, чтобы скрыть разочарование — старший отпрыск древнего рода должен был быть идеален, а он слышит голоса. Какой конфуз! Не приведите Боги, узнает кто… и сохранения тайны ради — а в неполноценности Мэйнфорда она усматривала некий упрек свыше — она молчала.
Даже когда голоса стали невыносимы.
Даже когда…
Она жаловалась семейному врачу на мигрени и подсыпала в молоко снотворное. От снотворного становилось лишь хуже, но мать не желала слышать…
…а если бы Мэйнфорда сочли безумцем?
…разве ты не понимаешь, дорогой, какой ущерб это нанесет семье? Твоему брату? Нам с отцом? — голос матери был слышен так, словно бы она стояла за спиной Мэйнфорда. Всегда-то она избегала прямых взглядов. Неужели чувствовала свою вину? Или просто ей было неприятно видеть его, вечное напоминание собственной ее дефективности?
В роду мужа безумцев не было.
…просто потерпи, — матушка всегда говорила мягко, ласково даже, и было время, лет до восьми, когда Мэйнфорд обманывался этой мягкостью, принимая ее за любовь. — И все пройдет… я привезла лекарство… очень хорошее лекарство…
…откуда?
…из очередной лечебницы для душевнобольных, которую матушка в высочайшей милости своей взяла под крыло рода? Она платила щедро, и все полагали, что щедрость эта происходит от милосердия, а разве кто-то будет следить за столь милосердной дамой?
Заподозрит ее в воровстве?
Или усомнится, что матушка ее горничной и вправду нуждается в сильнейшем успокоительном?
…выпей, Мэйни, не капризничай… сегодня на приеме…
— Выпей, — это сказала уже не мать, но Кохэн.
Хорошо.
Ему Мэйнфорд доверяет несоизмеримо больше, пусть даже понятия не имеет, что именно он намешал. Главное, что смесь эта подарит немного тишины.
И Мэйнфорд глотает.
— Если позвонит…
— Не позвонит. Не дозвонится, — Кохэн подставил плечо. Он тощий, но жилистый, крепкий… но все равно надо встать. Ноги держат. Еще как-то держат… идут… куда? К дивану… старому продавленному дивану, после часового отдыха на котором спина разноется.
— Если…
— Ничего не случится, Мэйни. Просто отдохни…
Мэйнфорд все же сел в иррациональной попытке избавиться от колдовского тумана масеуалле…
— Я должен…
— Отдохнуть ты должен, пока живой. А всем, кто будет спрашивать, я скажу, что ты на выезде…
— К-каком?
— Каком-нибудь… не важно. Давай уже, ложись… Мэйни, нельзя же быть таким упрямым. Я, между прочим, не всесилен… поэтому расслабься… слушай море…
Серая вода.
Синяя.
И зеленая.
Главное, что свободная. Эта свобода, помнится, и восхитила Мэйнфорда, когда он впервые попал на море. Не на то, курортное, облагороженное, спеленутое полотнищами погодных заклятий, куда матушка выезжала ежегодно. Нет, то море не походило на море. Вечные двадцать пять градусов выше нуля. Синева. Легкие волны. Белый песок. Лежанки, дорожки, матушкины знакомые, с которыми следовало вести себя осмотрительно, если, конечно, Мэйнфорд не желает, чтобы о нем пошли слухи…
…другое море.
…старые скалы, подернутые зеленью водорослей. К полудню они просыхали, и покрывались белесой пленкой соли, а к ночи вода поднималась, все выше и выше, точно желая добраться до древнего замка. Стереть его. А он был слишком горд и самоуверен, чтобы замечать опасность.
Рог Безумца не боялся ни северных ветров, ни бурь.
…и тебе бояться нечего, мальчик, — дед спустился из башни, в которую Мэйнфорду входить было запрещено. — Вовсе ты не сумасшедший… а твоя мамаша, уж прости, дура…
Дед носил трубку, которую набивал дешевым табаком.
Он был стар и не стыдился прожитых лет. Он не спешил убирать морщины, восстанавливать волосы или хотя бы, — матушку это неизменно огорчало — избавляться от повязки на глазу. Современная медицина глаз вернуть не смогла бы, но вот вставить стеклянный, качественный, почти неотличимый от настоящего… а повязка — это не только уродливо, но и вызывающе.
Почему-то, глядя на деда, Мэйнфорд не мог представить его себе со стеклянным глазом.
Повязка же… черный бархат, истершийся, сроднившейся с темною морщинистою кожей, он был естественен, как и двойная жемчужная серьга в ухе. Или кривоватые зубы, прокуренные даже не до желтизны — до цвета бурого, отчего казались они вырезанными из дерева.
Дед носил старомодные дублеты с рукавами, набитыми ватином, рубашки из тонкого шелку и многослойные кружевные воротники. И это вновь же было немодно, зато… естественно?
Он прожил без малого три сотни лет, и полагал, что это дает ему право на некоторые причуды.
— Слушай море, малыш. Когда будет становиться невмоготу, слушай море, — дед протянул причудливую раковину, сам прижал ее к уху Мэйнфорда. — А мамаше своей, если сунется со своими таблетками, вели засунуть их в жопу…
— В чью?
— Того осла, который их выписал, — дед хохотнул… он курил в гостиной, не задумываясь о том, что для курения существуют курительные комнаты, а в гостиных пьют чай. Чай он вовсе не признавал, предпочитая дешевый ром, хотя в подвалах — Мэйнфорд самолично спускался в них — имелось вполне приличное вино. Более того, подвалы эти с содержимым их — винные бочки занимали лишь малую часть древнего лабиринта — являлись очередным камнем преткновения между матушкиными желаниями и дедовым стремлением оставить все, как оно есть.
— Слушай, малыш… отдыхай… а как вернешься, то помни… ты не сумасшедший, ты просто проклят…
— Кем?
Странно, но шум морской раковины, прижатой к уху, успокаивал. От этой раковины тянуло прохладой, пахло солью и йодом, морем.
А голоса молчали.
Они, не оставлявшие Мэйнфорда в покое ни на мгновенье, вдруг исчезли, растворились в мерном рокоте волн.
— Теми, кто владел этой землей до нас… — дед присел в низкое кресло и ноги закинул на столик, нисколько не заботясь о том, что сапоги его грязны, а столик, инкрустированный вишней и слоновой костью, был куда старше деда. — Твоя матушка рассказывала тебе, откуда пошел наш род? Рассказывала… она этим гордится… но что сделаешь… в мать свою пошла… тоже красавицей была невероятною, но дура дурой… нечем тут гордится… благородный дон Альваро вовсе не был благороден… ублюдок, каких мало… полукровка… батюшка его тоже отличился, альвы и те причуд не выдержали. В Старом свете ему грозила виселица. И скажу тебе, что исключительно за дело… ему предложили, как нынче модно выражаться, альтернативу. Он и решил, что виселица — это конкретно и скоро, чего не скажешь о путешествии… пусть к краю мира, но до этого края еще добраться надо. Если хочешь, дам почитать мемуары…
Мэйнфорд не хотел.
Он слушал море. Он наслаждался шепотом его, и воем ветра, который, разойдясь к полуночи, терся о шершавые каменные бока крепости…
— Тебе будет полезно. На склоне жизни дон Альваро сделался задумчив и многословен. Он много писал… и многое, из того, что написано, разнится с официальной версией… Освобождения. Он даже решил быть по-своему честным. Признался, что в пути собирался поднять бунт, и не только он, но дон Кортезо на беду команды оказался серьезным малефиком… может, потому и получилось у них добраться до Зеленого мыса? А там и дальше… они пришли, как гости. И встречали их, как гостей. У масеуалле имелось одно предсказание об ушедшем боге, и Кортезе в сиянии своей силы… он велел покрыть корабль позолотой… и надел золоченый доспех. Он вывел на берег белого жеребца, к седлу которого приделал крылья… и те, кто вышел встречать его, уверились, что встречают бога…
Море шептало.
Оно могло рассказать собственную историю. Сотню историй. Тысячу. Столько, сколько хранилось на дне его исчезнувших кораблей, мертвых людей и утонувших тайн… да только Мэйнфорду не было дела до них. Он просто слушал.
— Дон Кортезе и те, кто согласился принести ему клятву, прошли до самого сердца земель масеуалле. Они поняли, что земли эти богаты, а люди — слабы… и не только в слабости дело. Их всех, чимеков, таупелле, каюте, держит страх… они пребывали в уверенности, что боги масеуалле всемогущи, а Кортезе сумел разрушить эту уверенность. Он взял в плен императора… а после, во время великого празднества, принесли чужим богам кровавую жертву. И те не покарали отступников, но приняли пролитую кровь своих детей, как должное… да, Кортезе пришлось бежать из Атцлана, но он вернулся и не один, с сотнями и тысячами тех, кто еще недавно верил, будто бы нет силы, способной низвергнуть Проклятых… наш предок описывает их путь, Мэйнфорд. И кровь, которая заливала его… отнюдь не кровь воинов масеуалле… и то, как Кортезе заключил мир, скрепив его клятвой на кресте и тернии, и пятеро поручились за нее своими судьбами. Он обещал оставить Атцлану свободу, если новый император его присягнет на верность Короне, но когда тот явился дать клятву, то пленил… и пытал…