Голодная бездна Нью-Арка
![Голодная бездна Нью-Арка](/uploads/covers/2024-02-21/golodnaya-bezdna-nyu-arka-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Карина Дёмина
- Жанр: Фэнтези: прочее
Читать книгу "Голодная бездна Нью-Арка"
Глава 13
Тельма с трудом дождалась окончания рабочего дня. Нет, ее не дергали, напротив, про нее будто бы забыли. Посадили в чистой комнате, которая, кажется, плавно переходила в полное Тельмы владение. Кохэн принес чулки, а кроме них — и обед в картонной коробке. Особенно умилила жестянка с лимонными леденцами, перевязанная розовой ленточкой.
— Если что-то нужно… — масеуалле сегодня был серьезен.
— Знаю. Сказать тебе. Ты купишь.
— Я серьезно.
Тельма отмахнулась, признаться, в тот момент ей хотелось одного — остаться наедине с собой. Выпить треклятый холодный кофе, в который сахар сыпали щедро, силясь сладостью заглушить отвратительный привкус жженой муки.
Кофе она выпила.
А потом медленно, тщательно прожевывая каждый кусок, съела и сэндвич. Закусила конфетой… и с этого момента время потянулось медленно.
Работа была.
Вот только сосредоточиться на ней не выходила. Тельма брала вещь за вещью, всякий раз с трудом преодолевая брезгливость. Вещи, пусть и просохли за ночь, но все одно были грязны, страшны, некоторые успели зарасти плесенью. И очевидно было, что с них и чудом ничего не вытянешь, но чудеса — чудесами, а протокол — протоколом.
Взять.
Сосредоточиться.
Сделать вдох. И выдох. Провести по влажноватой поверхности самыми кончиками пальцев, знакомясь, уговаривая то, что скрыто внутри улики, не бояться.
Память тоже живая.
И не всякому готова открыться. Это очевидно, только наука считает очевидное ересью, и если так, то Тельма — еретичка… какая разница, если не говорить об этом вслух?
Память выманить непросто.
Обрывки-нити, иногда — голоса, чаще — смутные запахи, а если повезет, то и картинки, пусть размытые, но техники обработают записи. И тогда, быть может, получится вытянуть из них хоть что-то.
В базе сотни пропавших детей, так ей сказали вчера.
Ушли и не вернулись.
Ушли и…
Вещи закончились как-то и вдруг, почти как леденцы из жестянки, которую Тельма сунула в карман, как и розовую издевательскую ленточку. Пробежалась пальцами по коробке, пересчитывая кристаллы. Ее всегда удивляло, что, заполняясь, кристаллы теряли прозрачность, мутнели, порой и вовсе цвет меняли. Нынешние имели болотно-бурый оттенок.
Возможно, это что-то значило.
Техники разберутся.
Коробку Тельма запечатала. Бросила взгляд на часы: четверть восьмого. И рабочий день давно закончился, и время для визитов, если разобраться, не самое подходящее.
Чем не предлог отсрочить встречу?
Один день погоды не сделает.
Тельма тряхнула головой: нет уж, хватит бегать. А то этак она и вправду уверится, что сидит в участке исключительно в силу своего желания служить обществу.
К счастью, нынешний вечер выдался ясным. Ощутимо похолодало, но к холоду Тельма давно привыкла.
Тридцатый автобус высадил ее на границе района. И можно было бы пересесть на двадцать второй — маршрут Тельма давным-давно изучила — но она решила пройтись пешком. Всего-то два квартала, а ходьба — то, что нужно, чтобы очистить голову.
Настроится.
Только настроится не получалось.
Тельма шла. И отражение ее переползало из витрины в витрину. Здесь не боялись ставить огромные стекла, вероятно, у владельцев хватало средств на установку щитов. В стеклах, омерзительно чистых, отражались фонари, которые, что характерно, работали все.
Здесь и пахло иначе.
Сдобой крохотных пекарен, кофе и пряностями, еще красками, свежестью… радостью какой-то, которая заставляла Тельму чувствовать себя чужой. И она сторонилась, что витрин, что собственного в них отражения — всклоченной мрачной девицы, одетой не по месту неряшливо.
Она сама не заметила, как ускорила шаг, спеша убраться с этих ровных улиц, сбежать от домов из красного кирпича, от фонарей и кованых вывесок, от людей, которых было много, несмотря на поздний час. Напротив, вспомнилось, что Второе кольцо с наступлением ночи оживает.
Художники и писатели, актеры и актрисы, и те, кто лишь мечтает стать актером, достаточно успешным, чтобы позволить себе здесь квартиру, пусть и крохотную, съемную… мама рассказывала, как жила здесь, с улыбкой, словно сама не верила, что было это в ее жизни.
Нет, ни к чему воспоминания.
Не сейчас.
Дом, в котором обретался мистер Найтли, для разнообразия был сложен не из треклятого кирпича, но из серого камня. Он выделялся и формой своей — одноподъездный, но в пять этажей, дом напоминал башню. И узкие окна усиливали сходство, как и круглая крыша с флюгером-всадником. Всадник этот утратил голову, но при том безголовая его фигура удивительным образом гармонировала с общим мрачным обликом дома.
Вместо дверного звонка с ручки свисал бронзовый молоток.
Тельма осторожно коснулась гладкой его рукояти… ничего не произошло. Ни грома, ни молний, ни бездны разверзстой на ступенях.
Как ни странно, но открыли сразу.
И мистер Найтли собственною персоной.
— Ну здравствуй, дорогуша, — сказал он, дыхнув в лицо горьким дымом, — а я уж начал опасаться, что не доживу до твоего появления. Проходи.
Он не изменился.
Разве что меньше стал, Тельма помнила его высоким, а оказалось — он на полголовы ниже ее самой. И лысина разрослась, а кожа потемнела, обрела желтый болезненный оттенок. Кофта же его, серая, вязаная косичкой, осталась прежней. И даже кожаные нашлепки на рукавах повытерлись до белизны. Странно, что вовсе не протерлись. В памяти той, прежней Тельмы, мистер Найтли не расставался со своей кофтой и в июльскую жару.
— Не мнись, дорогуша, чай, не чужая.
А какая?
Чужая. Своих не бросают, а ее, Тельму, бросили. И теперь нечего притворяться добрым старым дядюшкой, хотя добрым мистер Найтли никогда не был.
В доме его пахло табаком.
Дерьмовым, к слову, табаком, самого дешевого сорту, который он предпочитал прочим. Здесь было тесно и как-то пыльно. Захламлено.
— Иди, не стой, прислуги не держу.
— Позволить не можете?
— Могу, — мистер Найтли бодро ковылял по узкому проходу, освещенному единственной лампочкой. Она свисала на длинном шнуре, покачивалась, пугая тени и клочья пыли. — Но не хочу, чтоб в моей квартире всякие шарились… прислуга, дорогуша, имеет нехорошую привычку совать свой нос туда, куда не просят.
Вещи мешали друг другу. Старый буфет с пузатыми дверцами нависал над крохотным столиком, на котором прикорнула фарфоровая ваза, заросшая грязью до того, что ни цвет, ни рисунок на ней различить не представлялось возможным. Выстроились вдоль стены стулья, а табурет взгромоздился на полосатую некогда софу. Ее обивка расползлась, и из дыр торчали клочья конского волоса.
— Некогда заняться… ты не смотри, я здесь не живу почти. И парадным ходом не пользуюсь. Считай, что для тебя исключение сделал.
Он остановился у подножия лестницы.
— Спасибо, — отозвалась Тельма, обходя кусок не то кресла, не то зеркальной рамы.
— Всегда пожалуйста, дорогуша, всегда пожалуйста… сочтемся, я думаю.
Мистер Найтли по ступенькам поднимался бодро, и хромота его была почти незаметна. Тельме не осталось ничего, кроме как идти следом.
Второй этаж.
И запах запустения, музея, в который давно уже никто не заглядывает.
Третий. Четвертый. Лестница узкая, как повернуться, но на стенах висят картины, правда, слишком темно, чтобы разглядеть, что именно изображено на них.
Пятый.
И громко щелкает выключатель, вспыхивают лампы, заставляя Тельму зажмурится. Здесь все иначе. Чисто. Упорядоченно. И, пожалуй, уютно.
— Привык, понимаешь ли, к дому… — мистер Найтли потер руки. — А мои привычки — то немногое, что у меня осталось… целители настаивают, чтобы я переехал. Климат тут, видишь ли, не подходящий. Пыль. Еще и лестница. Для сердца вредно. Что они понимают, идиоты!
Красная дорожка с зеленым бордюром. Вишневые панели, разменявшие не один десяток лет. Фотографии… Тельма ожидала, что угодно, но не эти фотографии.
— Узнаешь? Конечно, еще бы… все-таки ты не была младенцем.
— Мама?
Черно-белые снимки, и Тельма уже забыла, насколько они могут быть выразительны.
— Это… из «Волшебного сна», верно?
Элиза Деррингер в белом платье, почти подвенечном. На самом деле платье — Тельма точно помнила — было бирюзовым, но на снимке почему-то белым глядится.
— А это… «Влюбленные из Хамары»? И еще «Последняя жертва Атцлана»? И это… «Сердце Масеуалле»… «Корхэма»… здесь все, да?
— Все, которые я ставил, — мистер Найтли погладил снимок. — Она была великолепна… потом были и другие, но не то… все не то… они висят ниже. Здесь — ее место.
Но не Тельмы.
И эти снимки, которых у самой Тельмы не было — куда подевались? — заставляли ее острее ощущать собственную некрасивость. Неполноценность даже.
— Но ты пришла не для того, чтобы посмотреть на старые фото. Если хочешь, я сделаю для тебя копии. Пленки остались.
Хочет.
Но… не сейчас. Быть может, позже, когда Тельма сможет позволить себе, если не дом, то хотя бы квартиру, чтобы без соседей и неудобных вопросов, не ответить на которые она не сумеет.
К счастью, в кабинете фотографий не было.
Кабинет этот вообще выглядел удручающе пустым. Четыре стены. Секретер. Стол. Кресло на львиных лапах. И второе, вовсе не столь роскошное, надо полагать, поставленное для редких посетителей. А в том, что посетители здесь случались нечасто, Тельма не сомневалась.
Она стояла, разглядывая выцветшие обои, бархатные щиты штор и зеленый ковер, украшенный парой заплат. Кресла вот… и единственным украшением — статуэтка крылатого льва. Золотой зверь растянулся на пьедестале из яшмы, и выглядел он почти живым.
Мистер Найтли с кряхтением взобрался на кресло, слишком большое для субтильной его фигуры. Тронул льва, развернул к Тельме и сказал:
— Приятно, когда твои прогнозы сбываются. Из некрасивой девочки получилась некрасивая женщина.
Это не было хамством, лишь откровенностью на грани хамства.
— Так зачем ты пришла, Тельма Деррингер.
— У меня другая фамилия.
— И что с того? У меня их пять… это очень удобно, дорогуша, иметь несколько фамилий. Можно подобрать ту, которая подходит к настроению. Скажем, Найджел Найтли груб… а Мелисса Вернон льстивая тварь…
— Это псевдонимы.
— А какая разница? Я примеряю этих людей на себя, я становлюсь ими. Здесь, — он постучал пальцем по покатому лбу. — И поэтому хочу спросить тебя, кто ты?
— Тельма.
— Деррингер?
— Отчасти…
— Ты научилась играть со словами.
— До вас мне далеко, — Тельма все-таки присела, хотя кресло, поставленное для гостей, выглядело на редкость неудобным. Широкое. Жесткое с виду. И шляпки гвоздей вошли глубоко в черную грубую кожу, местами прорвав ее. Этому креслу самое место внизу.
— Так зачем ты пришла?
— Наверное, за правдой…
— За всей? — он насмешливо приподнял бровь.
— За частью. Вы, в отличие от прочих, умели говорить правду, даже когда она была неприятна. Особенно, когда она была неприятно. А еще, мне кажется, вы любили маму… по-своему, — на всякий случай уточнила Тельма, ибо представить Найджела Найтли влюбленным в кого-то было невозможно.