Ничто
![Ничто](/uploads/covers/2024-02-23/nichto-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Ян Теллер
- Жанр: Современная проза
- Дата выхода: 2022
Читать книгу "Ничто"
X
Я поставила будильник на половину одиннадцатого, но это было излишне. Мне так и не удалось заснуть, я пролежала в кровати с открытыми глазами почти полтора часа, пока не настало время вставать. Ровно в десять двадцать пять я вылезла из кровати, выключила будильник и надела джинсы и свитер. Затем сунула ноги в резиновые сапоги и схватила фонарик, который заранее положила на стол. Из гостиной доносились приглушенные звуки телевизора. К счастью, дом у нас был одноэтажный, и мне удалось незаметно вылезти из окна моей комнаты. Я подперла окно книгой, чтобы оно не закрылось, и двинулась в путь.
На улице оказалось холоднее, чем я думала.
Я замерзла в легком свитере, и, чтобы согреться, пришлось похлопывать по себе руками. У меня возникла мысль вернуться в кровать. Но это бы не помогло, так как Оле всех заверил, что, если кто-то не явится к Ричарду, остальные разойдутся по домам, и этот кто-то должен будет все сделать в одиночку следующим вечером. Одна лишь мысль о том, чтобы пойти одной ночью на кладбище, заставила меня поторопиться. Пока я бежала, успела согреться.
Без десяти одиннадцать я уже стояла возле сарая Ричарда. Ян-Йохан с Благочестивым Каем пришли еще раньше. Вскоре появилась и Элиса, а за ней в проеме подсобного помещения своего дома показался и Ричард. Ровно в одиннадцать явился Оле.
— Идем, — сказал он, удостоверившись, что все готово: две лопаты, фонарики и тележка Благочестивого Кая.
Пока мы крались по улицам к церкви, никто из нас не вымолвил ни слова.
Город тоже безмолвствовал.
По вечерам жизнь в Тэринге замирала, что уж говорить об обычном вторнике в столь поздний час. Мы шли вплотную к садовым изгородям по улице Ричарда, свернули на улицу, где жили Себастьян с Лаурой, пронеслись мимо пекарни, проскользнули по тропинке за домом Рикке-Урсулы, выходившим на главную улицу Тэринга, и добрались до кладбищенского холма, не встретив ни души, кроме двух любвеобильных котов, которых Оле прогнал, дав им пинка.
Холм, на котором располагалось кладбище, был крутым, а тропинка между могилами засыпана мелким гравием. Нам пришлось оставить тележку возле кованой калитки. Благочестивому Каю затея по-прежнему не нравилась, но Оле пообещал его поколотить, если тот будет еще возникать.
Желтые фонари освещали улицы мертвенно-бледным, слегка пугающим светом. С дороги кладбища не было видно из-за больших елей, они защищали его от любопытных взглядов прохожих, но также заслоняли уличное освещение, которое вдруг нам стало так необходимо. Остался только свет полумесяца и маленькой шестигранной лампы у входа в церковь. Конечно, не считая двух узких конусов от наших фонариков, которые прорезали тьму.
Темно. Темнее. Страх темноты.
Я и так не особо любила ходить на кладбище. А поздним вечером это было совсем невыносимо. Гравий резко хрустел под ногами, хотя мы старались идти крадучись, как можно осторожнее. Я вновь и вновь считала про себя: сначала от одного до ста, потом в обратном порядке, потом опять до ста и так далее, и так далее, и еще раз.
Пятьдесят два, пятьдесят три, пятьдесят четыре…
Пришлось немного поплутать в темноте, прежде чем Элиса определилась с направлением и смогла вывести нас к могиле своего братика. Семьдесят семь, семьдесят восемь, семьдесят девять… И вот мы пришли: «Эмиль Йенсен, любимый сын и младший брат, 03.01.1990–01.02.1992» — было высечено на камне.
Я взглянула на Элису. Готова спорить, что она была не согласна насчет любимого младшего брата. Но тем не менее я вдруг поняла, почему он должен был стать частью кучи смысла. Младший братик все же нечто особенное. Даже если, предположим, его не так уж и любили.
Надгробие было из красивого белого-белого мрамора, наверху сидели две голубки, а у подножия лежали красные, желтые и фиолетовые цветы. На глаза выступили слезы, и пришлось посмотреть на небо, звезды и полумесяц. И тут я вспомнила о том, что однажды сказал Пьер Антон: Луна совершает оборот вокруг Земли за двадцать восемь дней, а Земля вокруг Солнца — за год.
Слезы от этого исчезли, но больше я не решалась смотреть на надгробие и голубей. А тут еще Оле отправил нас с Элисой в разные стороны стоять на стреме. Фонарики он оставил себе. Они понадобятся, чтобы видеть, где копать, сказал он, и нам пришлось искать дорогу между могилами до церкви при одном лишь лунном свете, отчего все казалось призрачным и почти синим.
Элиса стояла у выхода с другой стороны церкви, поблизости от дома пастора, но ужасно далеко от меня. Поговорить мы, естественно, не могли. И успокоить друг друга взглядом тоже.
Я попробовала переключить внимание на церковь. Ее стены из грубого камня были белые, резные двери — из светлого дерева, наверху виднелись витражи, которые в это время суток казались скорее темными, чем разноцветными. Я начала считать снова. Один, два, три…
От могилы позади меня доносился странный глухой звук — каждый раз, когда одна из лопат вонзалась в землю. Стук, а затем шуршание земли по лопате. Стук, шуршание, стук, шуршание. Поначалу удары лопатой были частыми, затем раздался треск. Мальчишки задели гроб, и после этого работа замедлилась. Я поняла, что они роют вплотную, чтобы копать как можно меньше. При этой мысли у меня по спине побежали мурашки. Я съежилась от холода и попыталась больше об этом не думать. Вместо этого я принялась считать ели.
Вдоль дорожки от улицы до церкви оказалось восемнадцать больших и семь маленьких деревьев. Их ветви слегка покачивались на ветру, которого я не ощущала. Конечно, ведь я укрылась за кладбищенской стеной. Я сделала два маленьких шага вперед, один в сторону и два назад. Повторила в другую сторону. И снова, исполняя коротенький выдуманный мной танец. Один, два, в сторону. Один, два, назад. Один, два, в сторону…
Я резко остановилась.
Послышался какой-то звук. Словно чья-то нога ступала по гравию. Я уставилась на дорожку, но ничего не увидела. Вот был бы у меня фонарик! И снова этот звук.
Хру-у-у-усть.
Звук раздался в конце дорожки, где-то рядом с калиткой. Мне тут же безумно захотелось пи́сать, и я чуть было не понеслась к мальчишкам. Но потом вспомнила, что сказал Оле, и поняла, что он врежет мне, если я вдруг возьму и прибегу. Я сделала глубокий вдох, сложила руки и издала низкий ухающий звук, выпустив воздух через щель между двумя большими пальцами в образованную ладонями полость.
— У-у-у-у-у-ух, — прозвучало тихо.
Гравий захрустел снова, и я изо всех оставшихся сил опять ухнула:
— У-у-у-у-ух. У-у-у-у-ух.
И тут рядом со мной возник Оле.
— Что такое? — прошептал он.
Я так испугалась, что не могла ничего ответить, а только подняла руку и показала на дорожку.
— Пойдем, — сказал он, и поскольку мой страх ослушаться его был ничуть не меньше страха перед тем или той, кто издавал этот хруст, я пошла вслед за Оле, огибая стволы елей, туда, где сгущалась тьма.
Мы сделали несколько шагов, затем Оле остановился, что-то высматривая. Я стояла сзади и ничего не видела. Очевидно, там ничего не было, так как Оле опять стал красться вперед. Мы двигались очень медленно, стараясь не шуметь. Сердце так бешено колотилось, что пульсировало даже в ушах, и казалось, что мы пробирались между деревьями уже не один час.
Но тут Оле отодвинул ветки в сторону и вышел на дорожку.
— Ха, — усмехнулся он, и я, взглянув через его плечо, устыдилась.
Это была просто Золушка, старая собака Сёренсена, которая после его смерти отказывалась жить где бы то ни было, кроме как на его могиле. Собаку привлек стук лопат, и она медленно и степенно передвигалась на больных лапах вверх по холму. К счастью, Золушка не залаяла. Просто с интересом посмотрела на нас и обнюхала мои ноги. Я потрепала ее по голове и вернулась на свой пост.
Вскоре раздался свист Оле.
Копать закончили: гробик стоял теперь на дорожке из гравия, такой одинокий и ужасно печальный, но задумываться об этом времени не было, так как возникла другая проблема. Мальчишки забросали всю землю, которую выкопали, обратно в яму, но она все равно оказалась заполнена лишь где-то на три четверти.
Мы не усвоили один закон физики: если вынуть тело из могилы, уровень земли в том месте, где оно лежало, уменьшится на объем, равный объему тела.
Каждый, кто подойдет к могиле Эмиля Йенсена, увидит, что его там больше нет. И тут Элиса расплакалась и не могла никак успокоиться, даже когда Оле велел ей прекратить.
Мы немного постояли, не зная, что предпринять. И тут я придумала притащить надгробные камни с других могил, бросить их в яму и закидать землей. Смотритель наверняка заметит их отсутствие, но ни за что не догадается искать в могиле Эмиля Йенсена. Только бы не забыть положить все цветы на прежние места.
Времени и сил на то, чтобы снять два надгробных камня и притащить их к могиле малыша Эмиля, ушло много. Особенно потому, что мы не решились брать камни поблизости: вдруг кто-нибудь все-таки заметит, что земля тут свежевскопанная. В конце концов камни оказались на дне ямы, засыпанные землей и сверху гравием. Цветы немного пострадали в процессе, но, после того как мы обмахнули их метлой Оле, выглядели вполне прилично.
Часы на ратуше начали бить двенадцать ровно в тот момент, когда мы закончили и повернулись к гробику.
Я застыла на месте и, несмотря на тьму, заметила, что мальчишки побледнели. Звон ратушных часов был глухим, глубоким, каждый удар разносился над могилами эхом, словно мрачный зов привидения.
Пойдем! Пойдем! Пойдем!
Никто из нас не шевелился.
Я не решалась оглядеться по сторонам, закрыть глаза — тоже, так что просто не отрываясь смотрела на Ян-Йохана, словно он был единственным изображением, допущенным мной на сетчатку. Я не считала удары, но казалось, их было гораздо больше двенадцати. Спустя целую вечность последний из них растворился в воздухе, и вновь наступила тишина.
Мы нервно взглянули друг на друга, затем Ян-Йохан откашлялся и показал на гробик:
— Давайте-ка продолжим.
Я заметила, как ловко он выкрутился, чтобы не говорить слово «гроб».
Похоже, гробик был очень красивым и белоснежным, когда в него клали братика Элисы. Теперь же белая краска омерзительным образом вспучилась и потрескалась, и красивым он совсем не казался. На углу осталось чуть-чуть земли, в которой копошился червяк, и Благочестивый Кай отказывался нести гробик, пока Оле не смахнул червя на землю. Затем они взялись вчетвером и понесли гроб: Оле с Благочестивым Каем с одной стороны, Ричард с Ян-Йоханом с другой. Элиса, при бое ратушных часов переставшая плакать, шла впереди с одним фонариком, я сзади с другим.
Гробик оказался тяжелее, чем думали мальчишки. Они пыхтели и потели, но Оле не позволял им отдохнуть, пока мы не вышли на улицу. Я ничуть не расстроилась, так как не видела причин болтаться на кладбище дольше, чем нужно.
За спиной у меня хрустел гравий.
Золушка Сёренсена медленно брела за нами, словно горюющая родственница в похоронной процессии. Поначалу это успокаивало и даже слегка придавало сил, но когда мы вышли на улицу и поставили гробик на тележку, а она все еще шла за нами, мы немного забеспокоились.
Будет нехорошо, если смотритель рано утром обнаружит, что помимо двух надгробий не хватает еще и Золушки. Однако мы ничего не могли поделать. Не успевал один из нас отвести ее обратно на кладбище, как она вновь трусила за нами следом. Четыре раза мы пытались избавиться от собаки, но потом сдались и решили позволить ей идти за нами, пока сама не отстанет. Но она не отстала, и когда мы добрались до заброшенной лесопилки, набрали код на замке и открыли дверь, первой в нее проскользнула Золушка.