Бертран из Лангедока
![Бертран из Лангедока](/uploads/covers/2024-02-23/bertran-iz-langedoka-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Елена Хаецкая
- Жанр: Историческая проза
- Дата выхода: 2001
Читать книгу "Бертран из Лангедока"
Рыдая, заливаясь соплями и слюной, мокрыми руками за разрезанный корсаж хватаясь, обвисла Аэлис на руках у Оливье-Турка. Тот по волосам белокурым красавицу гладит:
– Все уже прошло, моя радость. Все позади.
Она только головой мотала, от ладоней уходя, чтоб не смели ее по волосам гладить. Уворачиваясь от ласки, локтем по губам его задела: молчи, молчи!
Замолчал Оливье де ла Тур, отпустил домну Аэлис. А тут и Бертран подошел – он Оливье-Турка вассалом был и земли из его рук получал, когда Итье де Борн, отец Бертранов, умер. Был с этим Итье Оливье-Турок весьма дружен и в Святую Землю вместе ходил; долгие годы связывало их братство по оружию и соседство владений. Оттого он и дочь свою Агнес, не дрогнув, за Константина де Борна, меньшого сына Итье, отдал.
За благонравного, отцовской и сеньоровой воле всегда покорного Константина. А не за этого смутьяна и головореза Бертрана, от которого одни неприятности.
Так-то оно так, только вот к Бертрану сердце Оливье лежало, а к Константину – нет.
Ну да дело сделано. К тому же, когда Агнес в брачные лета вошла, Бертран был женат уже на своей Айнермаде, даме хорошего, хотя и не слишком знатного рода.
Еле заметно улыбаясь, поклонился Бертран своему сеньору.
– Вижу, едва не случилось несчастье? – спросил он.
– Да, – сказал Оливье.
– И случилось бы, не будь рядом мессена Оливье, – решительно заявила домна Маэнц.
Рыдающую Аэлис передали дамам, и те увели ее в дом. А рыцарь, которого Оливье толкнул, когда к домне Аэлис спешил, наклонился над кучкой извергнутого из чрева прекрасной дамы, привлеченный блеском жемчужины. Поднял, рукавом от нечистот отер, и заиграла жемчужина пуще прежнего.
Повертел в пальцах, остальным показал.
– Не терял ли кто жемчугов?
Начали оглядывать одежды. Но нет! Все жемчуга на месте, никто не сронил такого дива. Домна же Аэлис жемчугов не носила, о том доподлинно было известно.
Да и не было ни у кого жемчужины такой величины и такого дивного цвета.
Стали думать и гадать: откуда бы жемчужине в супе взяться?
И сказала вдруг старая служанка, что большой серебряной ложкой суп из супницы по блюдам разливала:
– Да простят мне знатные господа, коли вмешаюсь.
Досадливо махнули на нее рукой прекрасные дамы: что еще за старуха такая безобразная?
Но после разрешили ей говорить: давай, бабка, что там надумала?
И сказала старая служанка:
– Видела я, как на кухне, склонившись над горшками и кастрюлями, рыдает Жеан, поваренок наш, любовью терзаемый жестоко. Вбил себе в голову, болван эдакий, что принадлежит его сердце домне Аэлис, да пошлет ей Пресвятая Дева Пещерная долгие годы и много деточек!
– Да при чем тут какой-то поваренок, какой-то Жеан, который слезы льет над горшками? – возмутились прекрасные дамы.
И кавалеры их поддержали. Что за чушь! Какой еще такой Жеан-поваренок? Говори, старуха, откуда жемчуг, и нет ли там, откуда он взялся, еще такого же?
– Так я и говорю, – заторопилась старуха, – рыдает, значит, Жеан, а слезы его тут же превращаются в жемчужины… Сама видела, вот этими глазами.
– Вот вырвем сейчас тебе эти глаза, чтоб всякой глупости не видели, – пригрозил Оливье де ла Тур.
Старуха совсем оробела, присела перед грозным Турком.
– Ах, ваша милость, что за ужас вы говорите! Я бедная женщина, не стану врать. Жеан рыдает чистым жемчугом, ибо хоть и рожден он от скотницы и конюха, сердце у него светлое и доброе, а душа – как облачко, пронизанное солнечными лучами…
– Да откуда тебе знать, старая ты ведьма, какая у него душа?
Оливье де ла Тур совсем из себя вышел, вот-вот за оружие схватится.
– Так ведь я та самая скотница и есть, от которой Жеан произошел, – жалобно проговорила старая женщина.
Тут ее отпустили и послали за Жеаном.
Привели Жеана.
Бертран на траву присел, подальше от блевотины, чтобы ненароком не вляпаться. Любопытно ему стало.
Жеан оказался лет семнадцати, а то и меньше; черные кудри во все стороны глядят, весь в саже, ручищи как грабли, ножищи как другие грабли, глаза от испуга на пол-лица сделались. Увидел блевотину, затрясся.
Встряхнул его тот кавалер, которого Оливье де ла Тур на траву давеча уронил.
– Знаешь ли ты, мужичья твоя душа, что ты домну Аэлис едва до смерти не уморил?
Жеан под пятнами сажи белый стал – белее атласа.
Другой кавалер его по лицу ударил, пока первый за шиворот держал.
– Ведомо ли тебе, навозный ты мешок, что жемчужина твоя поперек горла домне Аэлис стала?
– Ох, – вымолвил Жеан. Губы облизал.
– Что с ним сделать? – спросил первый кавалер.
– Повесить! – сказал второй. И вдруг надумал что-то и с жемчужиной в пальцах к Жеану подступился. – А ну, заплачь!
Жеан на него глаза вылупил.
– Зачем это?
– Как – зачем? Чтобы каждой даме – по такой жемчужине!
Дамы забили в ладоши: знатно придумано!
А Жеан только стоит и тупо глядит перед собой.
А прямо перед ним Бертран де Борн сидел, так что получилось, будто бы незадачливый этот Жеан на Бертрана де Борна вылупился.
– Что не плачешь? – спросил Жеана кавалер.
– Так… не плачется, – пробормотал Жеан.
Тут кавалеры бить поваренка начали. Больно били, и по лицу, и по рукам, когда голову свою лохматую прикрывать вздумал, и в поддых, а когда на колени пал, то и по спине и по тощим бокам.
Корчится Жеан на траве, мычит себе под нос, но ни слезинки проронить не может.
Отступились тогда от него кавалеры и решили дружно, что надобно такого бесполезного Жеана повесить – в назидание прочим мужланам.
Старая служанка взвыла, но ее быстро отогнали, чтобы не мешала потехе. Жеана с земли подняли и потащили к старому дубу, дедушке всех дерев. Между гирлянд, из шелка, цветов и трав свитых, веревку приладили – молодые трубадуры слазали, не поленились. Дамы изящным цветником внизу сбились: смотреть, как ладно молодой трубадур на суку сидит. Оливье де ла Тур только плюнул и ушел: скучно ему глядеть, как мужлана какого-то вешают.
А Бертран де Борн вдруг отвращением ко всему преисполнился. Как в блевотину ногой въехал (недоглядел-таки!), так и озлился. И решил он всех удовольствия лишить. Отыскал глазами домну Маэнц и упросил ее суд над Жеаном устроить. Ведь покушение свое учинил этот мужлан не по злому умыслу вовсе, а из-за любви. И судить его надлежит Судом Любви.
Долго упрашивать не пришлось. Затея показалась еще любопытнее, чем если бы Жеана сразу повесили, без всяких разбирательств. Стали судить да рядить, и мудрая домна Гвискарда присудила так: чувства, испытываемые Жеаном, похвальны и достойны всяческого одобрения; но поскольку грубым мужланам, сыновьям скотниц и конюхов, подобные чувства испытывать непозволительно, то…
Тут Жеан совсем голову потерял от страха, ибо потащили его к петле.
А Бертран де Борн, все так же забавляясь, крикнул:
– Может, какая-нибудь милосердная дева возьмет его в мужья, согласно старинному обычаю?
Дамы так и покатились со смеху. Ах, какой затейник этот Бертран де Борн!
Надели Жеану петлю на шею. У того вдруг в штанах сыро стало. Кому охота помирать в такой светлый день, когда лето только начинается? Никому не охота.
И закричал Жеан – всей утробой взвыл:
– Милосердия!
Подтолкнули его ближе к дереву и на чурбачок, специально от кухни притащенный, встать велели.
Бертран между тем к Марии де Вентадорн подобрался. За ручку взял, ручку ей поцеловал, к себе притянул и в округлое ушко прошептал:
– Продайте мне этого мужлана.
Как удивилась домна Мария – даже ушко порозовело.
– На что он вам, помилуйте!
Близко-близко темные глаза Бертрана, золотистым светом полные, озорные.
– Помилуйте, домна Мария, да кто же вешает курочку, несущую золотые яички!
– Так он отказался плакать.
– У меня заплачет.
– Что у вас на уме, Бертран де Борн?
– Ничего.
– Я вам не верю.
– А напрасно.
– Домна Маэнц говорит, что вы злой.
– Я исключительно злой, домна Мария, но это между нами. Домна Маэнц сердится за то, что я думал не о ней.
– А о ком? Ветреник!
– О графе Риго.
– Боже!
Между тем стали звать повара, чтобы тот вышиб чурбачок из-под ног Жеана. Не кавалерам же этим грязным делом заниматься!
Повар не то не слышал, не то делал вид, что не слышит. Жеан трясся так, что едва с чурбачка не падал.
– Продайте, – повторил Бертран.
– Обещайте мне, – многозначительно произнесла графиня Мария, – обещайте мне кое-что.
– Разумеется!
– Я отдам его вам без всякой уплаты, если вы сочините изящную сирвенту о жемчужной слезке.
– Разумеется!
– И никаких там Жеанов, никаких скотниц. Чтобы это был рыцарь… или паж, но непременно благородного рода…
– Как пожелаете.
Жеан на чурбачке пошатнулся и, чтоб не задохнуться, обеими руками в веревку вцепился.
– И не смейте больше думать о графе Риго.
– В вашем присутствии, домна Мария, я могу думать только о вас.
– Гадкий. Вы думаете сейчас об этом мужлане.
– Вовсе нет. Я думаю о жемчуге.
– Вот видите!
Бертран поцеловал розовое ушко и рявкнул, отвернувшись, чтобы домна Мария не оглохла:
– Отпустите его!
Кавалеры удивились. Повар, лениво ковылявший от кухни к старому дубу, замер на месте.
Бертран легким шагом подошел к Жеану и повернулся к собравшимся.
– Домна Мария подарила этого мужлана мне, – заявил он.
Оливье де ла Тур, который в стороне сидел и вино себе из кувшина наливал, голову повернул и, на вассала своего буйного глядя, поморщился.
Бертран, конечно, видел, как Оливье де ла Тур морщится, но совершенно не смутился.
– Этот Жеан теперь мой и я сделаю с ним все, что захочу, – продолжал он. – А я хочу его простить и… О Боже!
Жеан наконец высвободился из петли и едва не рухнул в объятия Бертрана. Это было последнее, чего Бертрану хотелось, особенно если учесть, что Жеан был выпачкан в саже, а в штанах у него противно хлюпало.
Отпихнув Жеана и брезгливо отерев руки о ствол дуба, Бертран криво улыбнулся.
– Сирвента, эн Бертран! Мы ждем! – крикнула домна Мария.
Оставленный всеми, Жеан потихоньку убрался на кухню. Бертран же подсел к сеньору Оливье и взял вина из того же кувшина.
Старый крестоносец все искоса на Бертрана поглядывал. Оливье де ла Тур, давний друг покойного отца, знал обоих братьев из Борна с детства. Бертрана он крестил.
– Ах, Бертран, – вырвалось у Оливье, – почему не вы женаты на Агнес!
– Так ведь я уже имел жену, когда домна Агнес… – начал Бертран, ошеломленный.
– Вы могли попросить ее руки заранее, когда она была еще малюткой, – сказал Оливье.
Бертран покачал головой.
– Мне это даже на ум не пришло, – сознался он.
Оливье накрыл его ладонь своей.
– Я уезжаю в Святую Землю, – сказал он.
– Когда?
– Следующей весной, если все будет хорошо.
Бертран промолчал. Оливье стиснул его пальцы и проговорил совсем тихо:
– Послушайте меня, Бертран де Борн. Я знаю, какие у вас отношения с вашим братом Константином.
Бертран молчал.
– Вы так и не простили ему, что Аутафорт достался не вам.
– А как Аутафорт мог достаться мне, если на домне Агнес женат он? – спросил Бертран.
– Ну да, вам же и в голову не пришло просить руки моей дочери, – сказал Оливье. – А коли так, то вот вам мое завещание: вы будете хранить мир с вашим братом. Не для того я отдал Аутафорт за своей дочерью, чтобы вы его разорили.