Пожарная застава квартала Одэнматё
![Пожарная застава квартала Одэнматё](/uploads/covers/2024-02-21/pozharnaya-zastava-kvartala-odenmatyo-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Дмитрий Богуцкий
- Жанр: Альтернативная история / Самиздат, сетевая литература / Фэнтези: прочее
- Дата выхода: 2023
Читать книгу "Пожарная застава квартала Одэнматё"
Глава 11. Три самурая. Сказание о завтраке под обстрелом.
Путь к войне лежал по дороге из непролазной грязи. В грязи тонули двухколесные повозки, увязали волы и лошади, голые носильщики теряли ящики и сами падали в грязь. Вся эта нестройная толпа, исхлестанная холодным дождем, брела куда-то на юг, и быть ее частью не хотелось.
На войне оказалось мерзко. Куда более мерзко, чем можно было ожидать. И война оказалась явлением нестройным и хаотичным, совсем не тем, что мне было нужно, там не было ничего, за чем я туда явился, — ни свершений, ни поводов показать себя. В первую очередь это были поводы себя уронить и в себе разочароваться.
Все время хотелось есть. Я было прибился по пути к отряду земляков, пехотинцев, следовавших за господином, ускакавшим вперед, нес котел с водой, помогал построить лагерь и заслужил чашку просовой болтушки на ночь, добрые люди, но утром они собрались и ушли, оставив меня спящего у прогоревшего костра, и было страшно обидно проснуться вновь одному, брошенным.
Могли бы и ограбить, но что у меня брать, кроме источенного короткого меча? Я сбежал на войну вовсе не подготовленным. Но обратного пути не было, я переплыл пролив, ступил на берег острова Девяти Провинций, и мирная жизнь осталась на том берегу. А я был уже здесь. Я не мог вернуться, как не мог родиться обратно.
Теперь я не пытался оказывать непрошеные услуги, блюл себя и свое достоинство, шел по краю дороги, где было не так истоптано и изгажено, собирал еще не сорванные ягоды, подбирал объедки в оставленных лагерях, искал чистые родники в лесу.
Я не был готов отбирать еду у крестьян в придорожных деревнях, как поступали многие, но я уже не гнушался подобрать там что-то брошенное другими грабителями. Так я обзавелся тыквенной флягой для воды, куском конопляной веревки, горстью несваренного риса, парой сухих корней белого дайкона и застиранным платком-фуросики, куда сложил весь этот небогатый скарб. А также подобрал тяжелую палку — отбиваться от деревенских собак. Хорошая была палка, увесистая, слегка изогнутая. Почти как меч.
Я не удивлялся, что заметившие меня крестьяне, собиравшие в лесу хворост, бежали, едва меня завидев. Для меня это было к лучшему, как я теперь понимаю.
А люди, двигавшиеся со мной в одном направлении, не вызывали желания взять с них пример, а скорее вызывали сомнения в выбранном направлении. Уставшие, злые, нетерпимые, вороватые, бесцеремонные, равнодушные.
И чем ближе к войне, тем становилось мрачнее, разореннее, и запах тления становился различимее. И приближаясь к войне, я словно медленно погружался в этот дух и сам им пропитывался.
Но чем ближе к войне, тем больше в идущей к ней толпе недовольных, опасных людей проявлялась сила, собравшая сюда их всех. Появлялось больше личных флагов, на холмах стояли конные разъезды, по дороге, расплескивая грязь и расталкивая людей, гнали лошадей вестовые в доспехах, и никто не смел преградить им дорогу.
Я с завистью смотрел им вслед, многие были младше меня. Но им больше повезло с местом рождения и семьей.
Карма. Живи, с чем родился.
И вот здесь, на этой грязной дороге на войну, я и встретил старика Такэдзо.
В ту пору ради пропитания я совершил несколько деяний, о которых и сейчас не хочу рассказывать, но самое постыдное, о чем мне и сейчас тяжело вспомнить, это несколько бронзовых монет, затоптанных в грязь во дворе ограбленного бродягами маленького буддийского храма, которые я поднял. Я бы не решился ни на что подобное в святилище местного бога, опасаясь мести божества, но тут я не вернул эти несчастные монеты в ящик для пожертвований, а унес с собой в надежде на бесконечную благость Будды, на которую, возможно, уповали предыдущие грабители.
И видимо, это она и была, бесконечная милость, ведь именно с этими монетами я решился войти в придорожную корчму, охраняемую от разграбления проходящими войсками флагом Мацукура, правящего князя этих земель. И именно в этой корчме я встретил старика Такэдзо.
Уже на входе я услышал:
— У старика деревянный меч, чего ты боишься? Он платил серебром, не пропьет же он все здесь. Нужно только его дождаться.
Это довольно громко шепталась пара ободранных пехотинцев с мечами на скамье рядом со входом. Я вошел в корчму прежде, чем они недовольно обернулись, уловив, что их слышат.
Внутри я еще не увидел того, о ком они говорили, а он уже видел меня.
— Кого я вижу! Какая редкость в наше время встретить человека с деревянным мечом! Да вы еще и обоерукий, судя по развитию кистей рук, восхитительно, большая редкость в наши времена! Присаживайся сюда, юный собрат, нам нужно обмыть столь радостную встречу!
Я был озадачен его напором, но приблизился.
— Прошу тебя, садись. Эй, на кухне! Повтори все для моего гостя!
— Я боюсь стеснить вас… — промямлил я.
— Да брось и садись. Стеснять здесь могу только я. Садись же.
Я сел.
А он усмехнулся в седеющие усы и бросил:
— В свое время я тоже сбежал на войну. Не с деревянной палкой, конечно, нет. Так что просто не мог тебя упустить, отважный молодец. Что это там у тебя? Лиственница? Да, доступно, отважно и неосторожно, разлетится от первого же удара по достаточно крепкой голове. Я предпочитаю красный дуб. Говорят, черное дерево просто бесподобно, но тяжеловато, на мой вкус.
Под эту болтовню он впихнул в меня порцию риса, кусок жареной рыбы и три чашки сакэ. Меня, конечно, развезло, и я ему все рассказал, конечно. Ну, почти все…
Не могу поручиться, что он слушал меня хоть как-то внимательно, но поддакивал и подливал. А на словах о злоумышленниках у входа он прямо оживился:
— Так ты говоришь, Бэнносукэ, парочка этих грабителей ждет меня у входа? Как славно! Вечер наливается красками! Идем, мы же не можем заставлять их ждать вечно! Они могут замерзнуть и уйти! Меня, кстати, в юности тоже Бэнносукэ звали, чтоб ты знал. Прямо как тебя.
— А как вас зовут теперь, почтенный?
— Зови меня старик Такэдзо. В самый раз будет.
С тем мы вышли под темнеющее небо.
Парочка на скамейке уставилась на нас, веселых и пьяных, а затем вскочила, испуганно оскалившись.
— Эти, что ли? — невежливо ткнул в них пальцем старик Такэдзо. — Гм!
Он окинул их пытливым взором.
— Так, ну вот этот мелкий сам сбежит, а у здоровяка есть дурацкая манера выставлять локоть вперед при замахе мечом, тут-то его нужно брать. Ничего особенного.
Упомянутый здоровяк утробно зарычал, вытаскивая свой меч, он возился так долго, что даже я в своем хмельном состоянии заждался. И он действительно по-дурацки выставил локоть, задрав руки с мечом над головой, и когда Такэдзо, ткнув пальцем, рявкнул: «Бей!» — я совершенно бездумно выдернул свою палку из-за пояса и ударил. Палка и рука здоровяка сломались одновременно. Здоровяк, выронив меч, подхватил свою повисшую руку и с воем умчался в темноту, туда, куда уже умчался его приятель.
— Куда? — возмущенно воскликнул старик Такэдзо. — А поговорить?
Но они не вернулись.
— Меч-то какой убогий. — Такэдзо повертел в руке подобранный меч здоровяка. — Ума не приложу, как ты с ним будешь обходиться. Ножны-то сбежали!
Он обернулся, прищурившись, с мечом в руке, когда из темноты выступили несколько вооруженных воинов в лаковых доспехах. Первый среди них, фактически юноша, едва-едва старше меня, с серебряным полумесяцем на шлеме, окинул нас внимательным взглядом и внезапно, сняв шлем, низко поклонился Такэдзо:
— Я рад вас видеть, почтенный господин...
— Сэммэй Такэдзо мое имя нынче, — перебил его старик, и молодой воин удивленно приподнял бровь.
— Как вам будет угодно, господин Сэммэй. Рад встретить вас в полном здравии и расцвете сил.
— Вы знаете меня? — заинтересованно спросил старик Такэдзо.
— В доме моего отца в почетной нише хранится одна из ваших работ тушью в дзэнском духе, выполненная в технике одного движения кисти.
— Вот как! — довольно усмехнулся Такэдзо. — Это очень приятно, не скрою. Как мне звать вас?
— Зовите меня господин Садовник, раз у нас вечер прозвищ. А как мне звать вашего… ученика?
— Ну да, ученика, — старик Такэдзо ухмыльнулся, хлопнув меня по плечу. — Напиваться он отлично у меня научился! Бэнносукэ его имя! Совсем как меня звали в детстве.
— Я помню, — поклонился молодой человек. — Очень рад.
Я тоже был рад, особенно тому, что Такэдзо походя сунул мне доставшийся нам меч, буркнув, что такими вещами он давно не пользуется, а мальчишки такое любят. Господин Садовник пригласил нас отужинать, мы согласились и продолжили хмельной вечер с новыми силами.
Палатка господина Садовника располагалась в границах полукольца, которым наши войска окружили занятый христианскими мятежниками замок Хара, стоявший на далеко выдававшемся в море мысе. Я видел огни на его высоких обложенных огромными скалами валах. Там были уже враги, но я был уже слишком пьян, чтобы как-то осознавать происходящее. Общество было отличным, у меня был свой меч, который я завернул в платок, чтобы не порезать руки, мне наливали и давали закусить, а ничего в тот момент другого мне было не нужно.
Мы закусывали, выпивали, подавал молодой человек, военный слуга господина Садовника, сидели на брошенных наземь циновках у подноса, поставленного на ящик для доспехов хозяина, очень по-воински, весьма по-походному, без излишне утомительной заботы об этикете, как подобает воинам в походе.
А после того как Такэдзо объявил, что это самая лучшая пирушка во время осады, а он-то может судить, он участвовал в обеих осадах Осаки, меня от него стало вовсе не отогнать! Я желал знать об этих осадах все!
После мы обсуждали возможность ответного удара по гнезду христианской ереси, по Филиппинам! Такэдзо авторитетно утверждал, а господин Садовник подтвердил, что такие планы у Ставки есть и эта война покажет, как скоро это удар будет нанесен.
Мне кажется, я никогда больше не был более счастлив, чем в эти несколько часов абсолютной свободы, когда я мог быть кем хотел и мог делать что захочу. Ни до, ни после обстоятельства никогда не складывались так, что именно я решал, что буду делать в сей миг, а что в следующий, меня распирала вседозволенность, утраченная в раннем детстве, и это было восхитительно! Казалось, я мог все и был всем, это застолье и эта беседа могли продолжаться вечно, как пир богов.
Не знаю, какой вклад внесла война во вкус этого пиршества, может быть, тяги к неповиновению троих присутствующих было более чем достаточно.
Время от времени молодой человек, прислуживавший нам, покидал палатку, там его выворачивало, но он возвращался бледный, но решительный. Старик Такэдзо посочувствовал его горю, на что господин Садовник заметил, что по сравнению с тем, что было с ним в пути, юноша чувствует себя неплохо. Это сейчас он извергает воду из верхней половины тела, а в пути было наоборот.
От оценки местного сакэ перешли к обсуждению завозимого сюда из царств южных варваров вина — ягодного напитка, который я еще не пробовал. Узнав это, господин Садовник велел подать к столу этот ягодный напиток, и мы его пробовали сами и напоили слугу — старик Такэдзо рекомендовал в качестве лекарства от расстройства желудка. И так мало-помалу напились до утраты чинопочитания и связности речей, которые все тянулись и тянулись, и прервал их только резкий вой раковин — боевой сигнал, прозвучавший в ночи.