Мелкий принц
![Мелкий принц](/uploads/covers/2023-12-18/melkij-princ-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Борис Лейбов
- Жанр: Современная проза
- Дата выхода: 2024
Читать книгу "Мелкий принц"
Я пожал плечами. Вообще-то, я такого соседа не помнил. Разбившийся мальчик мне казался вымыслом наших мам. Они хотели, чтобы мы сидели ровно. В ответ я вспомнил другого нашего соседа, настоящего. Дядя Сережа, который жил под нами, на третьем.
– Грибника помнишь?
– Дядю Сережу?! Да!
Мы доели все, что было, и искали мусорку. Искали мусорку и вспоминали дядю Сережу. Дядя Сережа мрачных чувств, как моя жена, за собой не волок. Однажды он поехал на электричке за грибами. Должно быть, был выходной день, возможно, суббота.
– За Люберцы он ездил.
Я упустил начало спора.
– Говорю, за Люберцы, – настаивал Виктор.
– Да какие Люберцы, какие Люберцы, – мне было странно застать себя говорящим все это. Собственные ответы доходили до меня медленнее, чем до Виктора. – В Загорск он ездил.
Он вернулся с полной корзиной. Пожарил грибы с луком.
– И картошкой, – вставил Витя.
– И картошкой, – я решил примирить нас, хотя знал, что никакой картошки не было. Картошка и дядя Сережа? Да ну бросьте! Да никогда в жизни. Сел грибник ужинать. И жену посадил, тоже ужинать. Он успел выпить чуть больше половины бутылки водки, пока не упал без чувств.
– Ноль семьдесят пять? – уточнил Виктор.
– Нет. По-моему, тогда ноль пять были.
– Да. – Витя мечтательно посмотрел вверх, вспоминая «тогда». Проснулся дядя Сережа в первой градской, где узнал, что его спас спирт, а жену лже-опята таки забрали. Потом все взрослые передавали эту историю во дворах и на кухнях и пили, пили, во спасение и в оправдание.
– Поганки, – переглянулись мы с Витей и тотчас, как они, побледнели.
– Водка! – напросилось коллективное решение.
Внезапно стало не до неба и радуг. Мы бежали на красный свет в сторону киоска с вывалившийся из выгоревшей вывески буквой. В «аленькой Одессе» мы взяли противоядие. Два противоядия. И спрятавшись за углом дома, как в детстве, пили теплую водку из горлышка наперегонки и косились на окна чужих квартир, будто бы за ними стояли родители. Отдышались. Поплевались. Пили дальше. А когда остановились, внешний мир взял и обнял внутренний. Серая зима зазеленела. Луч и еще один луч прорезались сквозь тучу. От дождя осталось одно напоминание – дрожь на луже от одинокой капли, скатившейся с платанового листа. Повыходили из подъездов женщины. И закружились вокруг нас. Разные, но хорошие, родные женщины. Я представил, как вожу с ними хороводы. Как старюсь с ними в душном коттедже у трассы. Как вымазываюсь медом. Как развожу трясогузок…
Виктор вдруг остановился. Многозначительно замер, как памятник самому себе. До набережной, до гостиницы, до праздника оставалась несчастная сотня шагов. «Ох и не подвел суданец», – я все еще улыбался, и мне казалось, что моя улыбка растянулась от дома номер восемь до дома номер девять, через весь приморский бульвар.
– Сироткин, я же зашит, – Витя приложил ладонь к шее. Он считал пульс, но выглядел так, будто затыкает кровоточащий укус. Затем он лег. Лег и остался лежать, продолжая считать удары.
Незадолго до рассвета меня выпустили из яффского СИЗО. Мне бывало и прежде мучительно стыдно, я совестливый с детства, но к стыду не привыкнешь. Можно привыкнуть к чему угодно, к любому неудобству, но к утреннему стыду, к стыдливой сутулости, к виноватому шагу – никогда. Почему я ударил полицейского? Почему кричал, что Витька не такой? Почему не отличил искусственное дыхание от похоти? Нет, винить грибы – себя оправдывать. Грибы ни при чем. Грибные мысли как грибной дождь. Грибной дождь – не ливень, ничего плохого в нем нет, даже если ты на улице и без денег, сигарет и любимой. Но это и не я. Я никого не ненавижу. Я ведь всю жизнь как все тот же грибной дождь. Есть я на свете – неплохо, нет меня – тоже хорошо. Водка все… нельзя теплую водку. Нельзя, как нельзя чужую жену. Карман все же полегчал. Без сладкой газировки до гостиницы мне не дойти. Через неделю суд. Пускай. Провожу Витьку и сяду. Пересижу до весны. Поработаю, пообдираю плодовые, подкоплю и выйду с тяжелыми карманами, и верну жене долг. Все отдам. И станет легче. И мне, и куртке. Тяжелое выбрала ремесло. Поломает ее. Как же все-таки стыдно…
Под занавес ночи, где-то час назад, я открыл глаза и чуть было не расплакался от стыда, вспомнив вечер. Я повернулся к стенке, и пока сокамерники спали по-настоящему, я стал притворяться, что сплю. В самом деле, я лежал и клял себя, и пытался вспомнить – когда все пошло не так и с чего у меня в глазах слезы. Похожие слезы навернулись однажды в юношестве. В поликлинике имени Семашко. Я попал на прием к женщине-урологу, женщине средних лет. На вешалке висело широченное ее пальто. Сама она была округлая и безжалостная, а я еще верил, что люди, за редким исключением, добрые. «Больно не будет», – обманула она, а когда спросила, есть ли ощущение капли, я ответил: «Да, конечно… в каждом глазу». Вскоре после того посещения я выпил первую свою бутылку портвейна, в компании себя, на крыше, застланной рубероидом. А надо было слушаться мам. Надо было сидеть ровно, думал я, а сейчас я сижу лежа… Так я мучился под тяжестью вопросов обращенных к самому себе. Скоро зарозовел потолок, и меня выгнали обратно в город, с повесткой, в тяжелой куртке и чужими сигаретами, выданными по ошибке (говорю же, счастливчик). Я попросил у охранника проходной телефон. «Витя жив», – узнал я. С такой новостью намного проще вынести стыд. Его выписали из больницы Вольфсон немногим раньше, чем освободили меня. «Паническая атака, – скажет он мне при встрече, – торпеда пустая, плацебо вшили». Стыд – это пустяк. «Главное – все живы», – так говорила мама, когда мы прибегали побитые соседним двором.
Друга я узнал издалека. В непогоду набережная пуста. Да и нет у нас таких светлых людей, что сидят на корточках возле пустой скамьи с козырьком, в шаге от фойе своей гостиницы. Витя покачивается на мысках и, как птица, ловит потоки ветра. Я сажусь рядом, но не могу удержаться, как он. Бриз меня сильней и валит. Витя передает портвейн. «Паническая атака, – говорит он, – торпеда пустая, плацебо вшили». И красиво, далеко-далеко, плюет.
– Вить!
– А?
– Я помою у тебя в номере голову еще разок?
Сейчас будет немного розового, потом все. Солнце достанется тем, кто в самолетах. Тени пальм ложатся на стену гостиницы.