Записи на таблицах
![Записи на таблицах](/uploads/covers/2023-03-04/zapisi-natablicax-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Лев Виленский
- Жанр: Современная проза
Читать книгу "Записи на таблицах"
У Мертвого моря
У мертвоморья свои причуды.
Летом, когда ад раскаленный кругом, когда в тени более сорока градусов, редко кто отважится выйти на палящее солнце. Это может закончиться смертью. Дневные часы в отелях у берега превращаются в сиесту. Только когда багровое зарево заката озаряет окрестные зубчатые голые горы, легкая прохлада напоенного ароматами соли воздуха зовет прогуляться по набережной. Слабые огни неведомых городов на другом берегу озера едва видны, постепенно стихает гул машин на трассе, и лишь из отелей несется музыка, слышится детский плач и женский смех, стайка молодежи танцует хип-хоп, да чинно гуляют папаши с детишками и тискаются в кустах молодые парочки.
У моря Мертвого, в стране Израиль, на Святой Земле, политой кровью поколений гонимого народа, в некотором отдалении друг от друга, как постоялые дворы древности, как оазисы пустыни, расположены пляжи с торговыми точками, магазинчиками, торгующими сувенирами, косметикой из целебных солей Моря, харчевнями, где за малую денежку усталые туристы могут вкусить нехитрые и вкусные порции риса, свежих салатов и мяса, запивая это ледяными напитками и алкоголем. Один за другим останавливаются у этих островков цивилизации огромные туристические автобусы, выходят из них, жмурясь от яркого солнца, туристы, и разбредаются купить сувенирчик, поесть или просто выпить водички. Тут-то оживляется оазис, и звенят в воздухе иностранные голоса, и усталый — как всегда — бедуин подводит поближе к приезжим блохастого своего верблюда, диковинный корабль степей. Авось большой белый господин посадит на костистую спину животного любимое чадо свое, и даст бедуину щедрою рукой зеленый американский банковский билет. А затем туристы вновь собираются в автобус, обсуждая еврейские цены и еврейского бога, и пустота, молчание тысячелетий окутывают придорожный оазис.
Как-то, сидя в тени кафе вот в таком именно оазисе на южной оконечности моря и потягивая ледяной апельсиновый сок, я заметил странного человека. Коричнево-бурый от загара, в затертой белой панаме с полями, в дорогих, но немодных солнечных очках, он пристально наблюдал за туристами, выходящими из автобуса, вызывая недоуменные взгляды, едкие замечания и глупые ухмылки. Незнакомец не походил на нищего, и когда какой-то тучный престарелый американец в широкополой шляпе пытался дать ему милостыню, он вежливо и твердо отодвинул его руку.
Поведение этого необычного человека меня отчего-то разволновало. Когда он грустно смотрел вслед уезжавшему в сторону Иерусалима автобусу, я подошел к нему и протянул бутылку с водой. Незнакомец поглядел на меня, и улыбка на мгновение прорезала его усталое, хотя еще молодое, загорелое лицо. Он снял очки и пристально посмотрел на меня умными карими глазами, немного подслеповатыми и очень грустными. Мне стало ясно, что загорелый, сорокалетний на вид, мужчина, не прочь поговорить со мной, потому что — как оказалось потом, я был прав в своих догадках, последние свои разговоры он вел сам с собой, чем весьма тяготился. Мне пришлось почти силой затащить его на веранду кафе за столик — он боялся пропустить очередной автобус с туристами. От стакана пива незнакомец отказался, но с удовольствием, шумно прихлебывая, начал пить каркаде, приговаривая: «Ах, как она его любит…». Разделавшись с напитком, он рассказал мне свою нехитрую историю.
«Знаете, я любил ее еще со школьной скамьи, только боялся признаться в этом самому себе. Она была такая… особенная, что ли, очень благородная, со строгими и красивыми чертами белого лица, с нежной кожей, и красивыми тонкими руками. Но я ничего ей не говорил. А потом… потом я уехал в Израиль. Знаете… она оказывается очень опечалилась по этому поводу… Только я об этом узнал много позже»…
Незнакомец сделал большой глоток каркаде, алая капля пробежала по его подбородку, покрытому короткой рыжей бородкой.
«Кстати, она рассказала мне в свой приезд, что каркаде — это напиток из гибискуса, и я присылал ей гибискус посылочками в Россию. Впрочем, давайте по порядку — нас снова, после долгой разлуки, свел интернет, это изобретение дьявола, к которому я дал обет не притрагиваться. Знаете социальные сети? „Одноклассников“ знаете? Вот тут мы с ней снова встретились…»
Он поднял голову на шум проезжавшего автобуса, но это не был туристический лайнер. То Армия обороны Израиля везла куда-то утомленных жарой солдат, и стриженные мальчишеские сонные головы подпрыгивали, прислонившись к окнам армейского автобуса изнутри.
«Моя любовь вспыхнула снова,» — продолжал свой рассказ мой загорелый, худой и изможденный, собеседник, — «я мог разговаривать с ней до глубокой ночи, иной раз, до раннего утра, когда за окнами просыпался Город, и чириканье воробьев сменяло ночные рулады соловья на ветке дерева у меня под окном. Знаете, соловей пел почти каждый раз, когда я сидел у своего старого ноутбука, и невидимая нить прорезала 3000 километров сквозь пространство, и связывала наши сердца, заставляя биться их в унисон. Ни от одной, слышите, ни от одной женщины я не слышал в ответ на мои горячие признания таких слов любви, такого понимания, такой горячей и благородной нежности… Понимаете, что бы она не говорила, нравилось мне. Даже наши частые ссоры — она такая,» — тут его голос задрожал и он поправил черные очки на носу, — «такая чувственная, такая темпераментная… такая,» — тут его голос задрожал опять, — «такая МОЯ, понимаете?».
Я кивнул.
«Зовите меня Измаил», — усмехнувшись, продолжил собеседник, допивая каркаде и нетерпеливо подозвал ленивого араба, налившего ему еще кружку, — «я был тогда беден, оправлялся после болезни, знаете… депрессивен… я наобещал ей много и искренне верил, что смогу выполнить свои обещания… я верил в свои силы, а потом понял, что могу только лишь сильно любить ее, но никогда не смогу уехать в Россию и жить с ней там. Не смогу. Я связан кровью с моей Землей. Я вижу иногда, как из развалин иудейских городов вырастают новые здания, как наполняется водой полуразрушенный акведук в долине у Вади Кельт, слышу звуки храмовых шофаров, призывающих евреев к молитве, слышу голос горлицы в стране нашей ушами царя Соломона. Меня разрывало — любовь к ней была такой сильной, что я иногда плакал от восторга, и гладил пальцами компьютерный экран, говоря с ней по «Скайпу», но днем я понимал отчетливо и ярко, что не смогу более ничего…
Она оказалась смелее меня. Она, будучи в Шарм-аль-Шейхе, приехала на однодневную экскурсию в Город.
Знаете эти экскурсии? Бессонная ночь в трясучем автобусе, нудная проверка на границе, галопом по Европам среди скучающих одногруппников по Иерусалиму, а затем Вифлеем и назад — вдоль Мертвого Моря в Египет. Трудно, жарко, но она проделала это, чтобы я увидел ее живой, чтобы узнал, как пахнут ее черные густые волосы, какая шелковистая и нежная ее кожа… как звучит ее голос. Я видел ее на экране компьютера. Я помнил ее девочкой 16 лет, тоненькой, как былинка. Она осталась такой же тоненькой, когда я увидел ее возле автобуса в Иерусалиме. Только лицо ее было взрослым, красивым и грустным. Она ужасно устала от длинного пути. А я… я ошалел. Мы немного поговорили с ней. Она поехала со своей экскурсией в Вифлеем. А я даже не сообразил, что ей хотелось погулять со мной по древнему просыпающемуся городу. По прошествии двух часов я бросился в бюро по прокату машин, взял первую бывшую в наличии — ей оказался «Хенде Аксент» — и бросился догонять ее автобус. Несясь вдоль Мертвого Моря, я изо всех давил на газ, слабый мотор ревел под капотом, машину раскачивало и бросало на поворотах. Один раз я чуть не врезался в обгонявший по встречке грузовик — только бессознательно-точное движение рулем спасло меня. Я кричал ее имя, я звал ее, я был безумен.
Догнал я ее здесь — где мы сидим с Вами, — он повел рукой вокруг, — мы посидели и поговорили еще. Я смотрел на нее не отрываясь. Мои губы помнят вкус ее шеи — я поцеловал ее на прощанье, обняв за плечи сзади, и ее голова на мгновенье откинулась на мою грудь. От нее пахло нежным горьковатым запахом полевых цветов, и маленькая жилка билась на ее виске, и мне хотелось обнять ее и прижаться губами к этой жилке. Но я не сделал этого. Мне хотелось взять ее на руки и понести прочь от проклятого автобуса, уносившего ее от меня прочь, во вражий Египет, но мне некуда было нести ее.
Мы расстались через два года. Вышло так, что я своим бездействием и разговорами о любви обманул ее. А ведь я люблю ее до сих пор — намного сильнее и намного страшнее. Ночами я говорю с ней немыми словами внутри своей головы, а днем, бросив все, еду попутной машиной сюда и встречаю автобусы. Я знаю», — и тут его голос стал безумно звонким, и он поднял сухую, выжженную солнцем руку жестом пророка, — «она приедет снова, сойдет с автобуса и мы обнимем друг-друга, чтобы никогда более не расставаться. Я знаю!»
Я глядел на Измаила, щурясь от сильного предзакатного солнца. Он был безумен в своей огромной, сильной как смерть, любви, лежащей на его сердце печатью. Он не понимал, что жалок, что та женщина презирает его за то, что в России было принято считать немужским поведением, но я видел в нем безумного поэта древности, готового ради любви своей убить себя самого, и не видящего простого решения, ясно видного приземленному человеку сегодняшнего мира. Он был страшен — но такая всепоглощающая любовь звучала в надтреснутом его голосе, такая боль пронзала его тело, что мне было не по себе.
«Знаете,» — сказал ему я, — «Измаил… Вам стоит успокоиться. Найти себе другую женщину. Или другим делом заняться. Вы же не работаете, еду вам из милости здесь подают. Нехорошо это!»
Он посмотрел на меня с усмешкой.
«Не могу, почтеннейший. Она приедет. Скоро приедет. Я так знаю!»
Собеседник мой крепко пожал мне руку и побежал в сторону парковки — туда заезжал белый красивый автобус с надписью «Dead sea tours».
«Так он каждый день сюда приезжает», — заметил официант-араб, — «и чего ждет, не знаю. Больной он человек, пропащий, маджнун».
И с этими словами он налил мне чашечку крепкого кофе с кардамоном и принес стакан холодной воды. А Измаил на парковке пристально всматривался в выходящих из автобуса туристов, и все так же, как раньше, опускалось за Иудейские горы усталое солнце.