Тайна жизни
![Тайна жизни](/uploads/covers/2022-12-10/tajna-zhizni-0.jpg-205x.webp)
- Автор: Михаил Волконский
- Жанр: Историческая проза / Роман
- Дата выхода: 2003
Читать книгу "Тайна жизни"
Глава XII
У Миши впечатление от живых картин слилось нераздельно со страхом, который он испытал при виде горбуна, явившегося в числе гостей во Власьеве в день рождения Софьи Семеновны.
Близко возле себя Миша никогда не видел таких людей. Может быть, и раньше встречались ему горбуны, но это казалось во сне или в бреду. И он, робко прижавшись к Анне Сергеевне, тихо спросил, показав на Рыбачевского:
— Мама, это в самом деле или нарочно?
Анна Сергеевна объяснила ему, что бедный горбун не виноват, что родился таким, и что бояться его нечего, а, напротив, надо жалеть. Миша постарался пожалеть от всей души, но от страха отделаться не мог.
От приглашения Рыбачевского зависело участие барона в картинах. Нагельберг не мог оставить своего гостя дома одного, если бы Софья Семеновна не пожелала видеть того у себя. Но Софья Семеновна очень радушно предложила барону привезти к ней своего покупщика.
Она, конечно, знала, что это был деверь графини Горской, и Алтуфьев не без любопытства ждал их встречи — знакомы они или нет?
Они встретились, как незнакомые. Рыбачевский, представляясь на несколько напыщенном французском языке, упомянул, что, вероятно, Софья Семеновна уже имела случай слышать о нем в былые годы, потому что была знакома с его belle-soeur графиней Горской. Софья Семеновна ответила коротко, что знала графиню очень мало и то лишь через тетку барона Нагельберга, Евлалию Андреевну, с которой была в последнее время, много лет уже, в ссоре из-за пустоши и не виделась.
О живых картинах во Власьеве шли разговоры по округе, так что даже поповна дальнего захолустного села, не имея никакой возможности попасть на них, говорила:
— Что там может быть интересного? Наставят цветных фонарей — вот тебе и живая картина!
Гостей съехалось больше, чем рассчитывали сначала. Приехал земский начальник с женой. Из уездного города явились исправник с двумя дочерьми и инспектор народных училищ с тремя сыновьями, великовозрастными гимназистами, проводившими у него каникулы. Приехали еще молодой чиновник казначейства, земский доктор и судебный следователь, которого привез исправник и представил.
Алтуфьев явился во Власьево с утра верхом и привез с собою смокинг, чтобы переодеться к обеду. Нагельберг с Рыбачевским приехал в коляске гораздо позже.
Весь день Алтуфьев, как уже приобщенный к хлопотам человек, ощущал с волнением свою близость к власьевскому миру, центром которого, разумеется, была Надя. Где бы он ни был и что бы ни делал, он постоянно чувствовал, что она тут, и ему казалось, что он знал, не только чем она занята в эту минуту, но и о чем она думает.
Когда он в туго накрахмаленной рубашке с высоким воротником, в ловко сидевшем на нем смокинге сошел сверху, где переоделся, и застал в столовой всех гостей в сборе, то, здороваясь и знакомясь, искал глазами только Надю. Она пошла тоже надеть парадное платье, и он хотел поскорее увидеть ее, какая она была в этом своем парадном платье.
Софья Семеновна, окруженная почетными гостями у стола с закуской, разговаривала со смеявшимся густым басом исправником, гнувшим свое тучное тело из уважения к маленькому росту Рыбачевского. Анна Сергеевна стояла у окна с женою земского начальника, смазливенькой, маленькой, черненькой. Вера была тут вместе с дочерьми исправника. Возле них был барон и топтался Веретенников в пиджаке и белом галстуке. Но Нади не было.
В первую же минуту это очень обидело Алтуфьева. Почему не было ее тут, когда он желал этого, когда он хотел видеть ее, когда без нее все пропадало? Разве она не знала, что он ждет ее?
Алтуфьев нахмурился и прижался к стенке вместе с чиновником казначейства и старшим гимназистом, который все время порывался вперед, кашлял в руку и снова отступал. Мундир жал ему немилосердно под мышками, и он старался быть развязным, чтобы этого не было заметно. Молодой чиновник страдал отчужденностью от общества и краснел, потому что ему было жарко в наглухо застегнутом суконном сюртуке.
Алтуфьев понимал, что он вовсе не к месту между чиновником и гимназистом и что стоит он тут преглупо, и обвинял в этом Надю: она ставила его в такое положение. Он злился на себя и боялся, что барон или Анна Сергеевна заметят его и отгадают сейчас же причину его досады.
«Ну, конечно, она не торопится, когда все уже в сборе, потому что не желает вспомнить, что я жду ее! — мучительно думал он. — Если бы она желала этого, уже давно была бы здесь первая и сама ждала бы».
Анна Сергеевна, Вера и все остальные подошли к общей группе, стук вилок и тарелочек у закуски затихал. У одного конца закусочного стола сделалось настолько просторно, что к нему потянулись уже чиновник и гимназисты. Чиновник налил себе рябиновой, посмотрел на гимназиста, как бы соображая, чокнуться с ним или нет, не чокнулся, выпил и закусил колбасой, хотя ему, видимо, хотелось икры, до которой, однако, ему трудно было дотянуться.
Надя не показывалась.
Софья Семеновна пригласила гостей садиться.
Исправник шумно отодвинул свой стул. Рыбачевский уселся на указанное ему возле хозяйки место. Анна Сергеевна поместилась возле исправника. Алтуфьев кинул вокруг последний решительный взгляд и, не найдя Нади, направился с лицом Цезаря, переходящего Рубикон, к жене земского начальника и сел рядом с нею.
Остальные еще усаживались, когда явилась наконец Надя. Она казалась озабоченной и вместо того, чтобы взглянуть на Алтуфьева, ждавшего от нее этого взгляда, переглянулась только с Софьей Семеновной, прошла и села далеко, между Тарусским и казначейским чиновником.
«А, так!.. Ну, хорошо же!» — сказал себе Алтуфьев и с обычным у всякого влюбленного себялюбием решил тотчас же, что все это направлено лично против него.
Поступок Нади он объяснил себе следующим образом: пока никого не было, она казалась мила с ним, но на людях не хотела показывать это, потому что не относилась серьезно к нему, Алтуфьеву. И вот, по совету Софьи Семеновны, она нарочно опоздала к обеду, чтобы не сидеть рядом с ним.
«Ну, и прекрасно, я очень рад!» — внутренне волновался Алтуфьев и, с сумасшедшей жестокостью отвернувшись от Нади, начал весело разговаривать с женой земского начальника.
Он чувствовал, что Надя удивленно посмотрела на него и поняла, что он сердится на нее, однако нарочно засмеялся в это время, отвечая на слова своей соседки, в которых, впрочем, ничего остроумного не было. Он знал, что обижает этим Надю, но решил, что должен отомстить ей за ее поступок. То, что сделала она, он иначе не мог определить, как «поступок».
«Неужели она боялась, что я скомпрометирую ее?» — жгла его мозг мучительная мысль.
Ему изо всех сил хотелось, чтобы жене земского начальника было чрезвычайно весело с ним и чтобы Надя проскучала весь обед.
Но она, заметив, что делается с ним, как бы в свою очередь сказала: «Хорошо же!» — и с искренним оживлением отвечала на шутки Тарусского, несколько раз вызвавшего взрыв смеха на своем конце стола.
Алтуфьев жестоко страдал, но не сдавался. Он затеял с женой земского начальника, понизив голос, отдельный от общего разговор и, не переставая улыбаться и шутить, старался сделать этот разговор занимательным и интересным.
Маленькая черненькая барыня, жившая большую часть года в деревне, легко поддавалась петербургскому обаянию и к концу обеда надоела Алтуфьеву до того, что он возненавидел ее. Он в эту минуту ненавидел всех: не только жену земского начальника и горбуна с его отвратительным, неправильным русским говором, но и Софью Семеновну, и Тарусскую, и Веретенникова, сидевшего рядом с Верой и бароном, который был с другой ее стороны и дразнил Веретенникова, — и исправника, и его дочерей. Но более всех ненавистной казалась вероломная, безжалостная Надя. Разве так поступают, разве так издеваются над человеком?
Когда встали из-за стола и перешли на балкон, чтобы пить кофе, Надя, точно смилостивившись, одну минуту отстранилась от всех так, что Алтуфьев мог подойти к ней. Он отлично видел, что она ждала, чтобы он подошел, но он, не желая миловать и не допуская, чтобы его миловали, сделал вид, что не заметил ничего. Он с чашкой кофе в руках обернулся к подвернувшемуся, как нарочно, чиновнику из казначейства и хотел затеять с ним серьезный разговор, но тот так глупо посмотрел на него, что у Алтуфьева окончательно опустились руки.
По счастью, в эту минуту Тарусский показал ему глазами, что зовет его в сарай, где необходимо уже начать распоряжения. Алтуфьев поставил чашку и вышел.
У сарая собралась толпа крестьян, явившихся в праздничных нарядах, чтобы поглазеть на невиданное зрелище, и с необычайным почтением пропустивших Тарусского и Алтуфьева как главных устроителей.
— Это что же, жених будет, что ли, которой из дочек? — услыхал за собой Алтуфьев, проходя через толпу.
Ему захотелось зажать уши и ничего не слышать.
Он с Тарусским зажег лампы на сцене, затем оба осмотрели в последний раз декорации и дали знать управляющему Луке Ивановичу, что можно пускать крестьян.
Сарай наполнился смутным говором входивших и размещавшихся баб и мужиков. Послали в дом за участвовавшими.
Уборные были устроены по сторонам сцены и забраны дощатыми перегородками. В мужскую явились барон, Веретенников и один из гимназистов, который экспромтом был приглашен к участию в первой картине «Цыганский табор».
По ту сторону сцены тоже пришли.
Знакомые, более смелые бабы из своей деревни толпились у этой стороны и подглядывали. Им доставляло несказанное удовольствие, что они узнавали свои рубахи и паневы.
— Смотри, смотри, ей-богу, мою надевает! — покатываясь со смеха, говорила одна.
— А эта в моей рубахе, право, в моей, — умереть сейчас! — подхватывала другая, и это было для них самым занимательным.