Тайна жизни
![Тайна жизни](/uploads/covers/2022-12-10/tajna-zhizni-0.jpg-205x.webp)
- Автор: Михаил Волконский
- Жанр: Историческая проза / Роман
- Дата выхода: 2003
Читать книгу "Тайна жизни"
Глава XI
Дождик барабанил по крышам упорно, точно ретиво взялся за какое-то требовавшее большого терпения дело и не хотел отставать от него. Серая пелена заволокла небо и с утра не пропускала солнечных лучей. На дворе было пасмурно, стояли лужи, и вода лилась из желобов.
Алтуфьев сидел у себя и читал. недовольный погодой, вчерашним разговором с бароном и присутствием в доме незнакомого, чужого, заранее неприятного человека. Это присутствие каждую минуту чувствовалось по степенной, сдержанной суетне в коридоре и столовой, где накрывали завтрак. Барон показался мельком, один раз, и исчез, очень озабоченный и серьезный.
В коридоре Алтуфьев видел великолепного лакея Рыбачевского, толстого, с седыми бакенбардами, в сером пиджаке с медными пуговицами и гербовыми петлицами. Лакей ходил и нагибался, точно для того, чтобы не задеть головой о потолок или дверь, казавшиеся ему слишком низкими.
Алтуфьева позвали завтракать. Он вышел в столовую первым. Стол был накрыт со всевозможной тщательностью. У тарелки гостя лежали фигурные серебряные ножик с вилкой, украшенные вензелем, стояли золотая солонка и бутылка воды «Аполинарис». Все это было, очевидно, привезено с собой, потому что у барона не было таких ножей и вилок и не было «Аполинариса».
— Вот позвольте представить вам моего приятеля, Григория Алексеевича Алтуфьева, — сказал еще в дверях барон, пропуская вперед Рыбачевского и почтительно нагибаясь к нему.
Это был горбун, маленького роста, с выдавшейся сильно грудью и вздутым загривком, с большой, вдавленной в шею головой, закинутой назад. Он брил усы и бороду, что придавало его лицу, покрытому морщинами, неестественную моложавость. Его редкие, с сильной проседью волосы были аккуратно подстрижены, смочены и причесаны. Надменный вид закинутой головы увеличивался сильно высунувшейся вперед нижней челюстью.
— Очень рад познакомиться с вами, — проговорил он, протягивая свою длинную руку Алтуфьеву и взглядывая на него снизу вверх. (Глаза у него были серо-зеленые и, казалось, без всякого выражения.) — Вы из каких Алтуфьевых, ваш батюшка жив?
Григорий Алексеевич ответил, что потерял отца еще в детстве, а матушку — несколько позже.
— Так! — сказал Рыбачевский. — Служите?
— Мы оба — сослуживцы, — подхватил барон, видя, что его приятель хмурится, и укоризненно взглянул на него.
Сели за стол.
Подали яичницу-глазунью. Барон с некоторой тревогой оглядел блюдо и стал следить за Рыбачевским, как тот отнесется к этой яичнице. Рыбачевский не побрезговал ею, и барон остался доволен.
Алтуфьев был голоден и принялся за еду, желая одного лишь: чтобы его оставили в покое и перестали замечать. Ему страстно хотелось так вот прямо сказать горбуну, что он знает из его прошлого нечто такое, за что имеет право не любить его.
— А скажите мне, прошу вас, — заговорил Рыбачевский, выпрямляясь, чтобы казаться как можно выше, — неужели после смерти собственницы этого имения не остались какие-нибудь записки или письма?
— Осталось что-то, только немного, — поспешил ответить барон. — Мне самому некогда было, я вот его просил посмотреть, — показал он на Алтуфьева.
Григорий Алексеевич, низко было нагнувшийся над своей тарелкой, поднял голову и во все глаза посмотрел на Рыбачевского. Всего ожидал он от него, но только не такого вопроса.
Рыбычевский тоже глянул своими лишенными выражения глазами и спокойно ждал, что ответит Алтуфьев.
«Ну, сейчас ты у меня потеряешь это спокойствие!» — подумал тот и произнес значительно и подчеркивая слова:
— После Евлалии Андреевны остались письма и тетрадь.
— Евлалия Андреевна — это, должно быть, ваша тетушка? — усмехнувшись и как бы вскользь спросил Рыбачевский у барона.
Тот наклонил голову.
— Я с большим любопытством прочел бы эти вещи, — продолжал Рыбачевский, все по-прежнему вполне владея собой. — Дело заключается в том, что, мадам Евлалия Андреевна была близка с моей бывшей belle-soeur [1], графиней Горской, и, вероятно, в ее письмах и тетрадке меня лично очень бранят.
«Что это — смелость, откровенность или просто наглость?» — внутренне удивлялся Алтуфьев.
— А я очень люблю узнать, как меня бранили люди, в особенности уже не живущие, когда я живу еще, — добавил Рыбачевский и рассмеялся.
«Нет, этой тетрадки я не отдам тебе!» — решил Алтуфьев и проговорил:
— К сожалению, я уничтожил и письма, и тетрадь.
— Зачем же сделали вы это?
— Чтобы никто не мог прочесть их!
— А сами вы не читали?
— Нет! — ответил Григорий Алексеевич и сделал глазами знак барону, что потом наедине объяснит ему свое поведение.
Дождик лил не переставая. В воздухе стояла такая сырость, что Рыбачевский, боявшийся простуды, просил не отворять даже окон.
Разговор за завтраком, начавшийся несколько недружелюбно, затем, благодаря такту барона и спокойствию Рыбачевского, перешел на общие вопросы и стал к концу совершенно мирным, в особенности после нескольких стаканов доброго красного вина.
Когда кончили завтрак, встали из-за стола. Когда встали — нужно было идти куда-нибудь.
Горбун уселся против самого портрета, едва доставая пол ногами, и, закинув голову на спинку, прищурился с видом человека, хорошо поевшего и испытывающего полное довольство своей жизнью. Барон почтительно притих.
— Так отчего же вы не хотели, чтобы кто-нибудь прочел эту тетрадь и эти письма? — обернулся вдруг Рыбачевский к Алтуфьеву, как бы проснувшись от долгой дремоты, и глянул, широко открыв глаза.
Один миг они блеснули совсем зеленым огнем и сейчас же снова потеряли всякое выражение.
— Мне казалось, — ответил Алтуфьев, не теряя на этот раз хладнокровия, — что, вероятно, там есть вещи, касающиеся чужой интимной жизни, в которую входить никто не имеет права.
— Так! — произнес Рыбачевский. — Красивая была женщина, очень красивая! — показал он на портрет барону. — А вот умерла, и что осталось от ее красоты:
Он остановился, но улыбка его как бы договорила: «А мы вот живем…»
— Так она умерла? — сказал Алтуфьев. — Вы наверно знаете это?
— О, совершенно наверняка! «Она бесследно исчезла с лица земли», как сказал кто-то из поэтов.
— Неужели бесследно?
— Я думаю так.
— А я думаю, что ничего в мире не проходит бесследно, — возразил Алтуфьев, — и покойная графиня, может быть, слышит нас теперь.
— Он в последнее время в деревне мечтателем стал, — проговорил барон, как бы извиняясь за приятеля перед Рыбачевским.
— Ну что ж? В этом нет ничего дурного, — сказал тот в сторону барона и обернулся вновь к Алтуфьеву: — Только не все ли мне одинаково, молодой человек, слышит она нас или нет? Пусть слышит, если это нравится… Но только, я думаю, пора ей и покончить с землею… Пожила в свое удовольствие и довольно!
— Неужели в свое удовольствие? — вырвалось у Алтуфьева.
— Да. А почему вы думаете, что нет?
— По ее лицу. Таким взглядом, как на этом портрете, не смотрят люди довольные.
— Взгляд и внешность бывают обманчивы, в особенности у женщин, молодой человек. Кроме того, и этот взгляд, и печальное выражение нарисованы художником. Я видел графиню и иной. Много людей страдало от нее!
Алтуфьев не выдержал.
— Мне кажется, что сама она больше страдала, — проговорил он, начиная волноваться и взмахнув руками.
— От кого же?
— От первого своего мужа, например.
— Это мнение, — произнес Рыбачевский, — вероятно, выразила мадам Евлалия Андреевна, — так, кажется, звали ее? — в своей тетрадке, которой вы не читали? Напрасно вы уничтожили ее.
— Почем я знаю, что было в этой тетрадке? — вспыхнув, ответил Алтуфьев. — Может быть, написанное там касалось лично Евлалии Андреевны и о графине там не было ни слова.
— Не думаю. Жизнь Евлалии Андреевны протекала слишком уединенно в этом милом домике, о себе ей писать нечего было. Графиня была ее приятельницей, и они были, так сказать, заодно. Но более близкие люди графини, живые еще до сих пор, несколько другого мнения о ней.
— Кто же они?
— Я, например, и мой друг, граф Виталий Александрович Горский, второй ее супруг.
— Граф — ваш друг?
— Да. Вас удивляет это?
Алтуфьев замолк и поглядел на портрет, как бы спрашивая, правда ли это? Он не мог так сразу поверить, что эта кроткая, тихая красавица-женщина была дурною. И в эту минуту наставшей в комнате тишины он почти с суеверным трепетом готов был ждать какого-нибудь внешнего, сверхъестественного опровержения. Тресни случайно рама портрета или половица, или просто раздайся стук, — он дрогнул бы и принял бы это за знаменательное указание. Но все было тихо, только на дворе лил дождь по-прежнему и журчала вода в желобе.
— Да, граф Горский — мой друг, — повторил горбун, — и я могу сказать это открыто. Да вот третьего дня я уехал из Москвы, а с сегодняшней почтой перед завтраком уже получил от него письмо оттуда.
— А граф живет в Москве?
— Нет, он до сих пор жил за границей, как и я, и приехал лишь недавно.
Рыбачевский вынул из кармана исписанный со всех сторон лист почтовой бумаги и показал Алтуфьеву подпись на нем: «Ваш преданный друг граф Виталий Горский».
Алтуфьеву стало и жалко, и грустно, точно он терял близкого, родного человека.
— Но в чем же, в чем могла графиня оказаться дурною? — упавшим голосом, тихо спросил он.
— Ну, это касается чужой интимной жизни, — ответил Рыбачевский, — в которую, как вы считаете, никто не имеет права входить.
Верх был на его стороне. Алтуфьев должен был сознаться в этом.