Последние холода[сборник 2020]
![Последние холода[сборник 2020]](/uploads/covers/2023-07-23/poslednie-xolodasbornik-2020-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Альберт Лиханов
- Жанр: Детская проза / Советская детская литература / Авторские сборники, собрания сочинений
- Дата выхода: 2020
Читать книгу "Последние холода[сборник 2020]"
Я вздохнул. Наконец-то разобрался до самого конца.
— Все понял? — спросил Артур. Я кивнул. Он сказал: — Ну иди.
— А ты? — не понял я.
— А я здесь живу.
Мы стояли возле двухэтажного дома, как говорили в нашем городе, «низ каменный, верх тесовый».
— Это тайна? — уточнил я.
— Какая же тайна? — ответил Артур вопросом. — Только про пальто не надо, — сказал он, подумав. И спросил: — Ты человек надежный?
Я быстро кивнул.
— А то кэ-эк дам! — засмеялся он.
Вовсе он не злой был, этот парень, и вовсе не собирался он бить ни Вовку, ни меня, просто грозился. Теперь вот сам же над собой смеялся.
— Кэ-эк дам! — передразнил я его.
Мы посмеялись.
— Ты тоже, — попросил я, — про графиню — того, не говори.
— А жаль, — сказал он. — Бабушка бы посмеялась.
— Ну, если так…
— Она не узнает, что это ты. Скажу, мол, ребята в школе. И всё.
Теперь-то, много лет спустя, я думаю, что Артур тоже был малышом, и, хоть казался он мне тогда старше своих лет, рассудительным и серьезным, его желание рассмешить бабушку было совершенно детским и нелогичным. Про пальто он не хотел напоминать ей, а вот о том, что ее прозвали графиней, — пожалуйста. Но ведь мысль-то о том, что, может быть, она графиня, появилась не просто так, а из-за ее необыкновенного наряда.
Да, мы были детьми, а детям так свойственно ошибаться, не зная, что последует за шуткой…
— Ты, наверное, начитался всякого, а? — спросил я Артура. — Бабушка любую книгу даст?
— Кстати, — сказал он, что-то вспомнив, — ты не читал такой роман? Называется «Янки при дворе короля Артура».
Сперва я опешил. Как со мной разговаривают, будто со взрослым! Я взял самую первую книгу, «Что я видел», а меня спрашивают про настоящий роман. Но я ловко вывернулся.
— Ха-ха! — воскликнул я. — Так ты, Артур, еще и король?
Он довольно рассмеялся, а я подбавил дров в огонь:
— Не какой-то там граф! Король!
Я даже вообразить не мог, какое произведу впечатление на бабушку и маму своим сообщением. Особенно ликовала мама. Бабушка просто охала и ахала на разные лады, а мама — я ее такой никогда не видел за всю войну — от восторга места себе не находила. Расхаживала по комнате, разводила руками, напевала какие-то знакомые мелодии и при этом рассказывала, как давно, в молодости, когда она училась в ФЗУ, [1] на каникулы их привезли в Ленинград — чудесный, волшебный город — и там повели в театр, на балет, это была сказка «Щелкунчик». Какие изумительные костюмы, а музыку исполнял огромный оркестр, наверное, человек сто одних музыкантов, а что за чудо-занавес — малиновый, с золотыми узорами! Да и сам театр: мраморные колонны, пол, по которому страшно ходить, потому что он похож на стеклянный и в него можно глядеться, как в зеркало, даже лестничные барьеры покрыты красным плюшем — этого не забудешь вовек. И все-таки главное — артисты, балерины в таких вот юбочках — мама показывала, какие именно юбочки, — из газовой, прозрачной ткани, у них, этих юбочек, даже специальное название есть — пачки, ну и, конечно, танцоры в облегающих тело трико, но они маме не показались, потому что всё больше стояли в тени и выскакивали оттуда, когда надо было поднять балерину и покружить ее.
— Как, — удивлялся я, — прямо в воздухе?
— Конечно! — радостно смеялась мама. — Прямо в воздухе.
И еще выяснилось, что балерины танцуют только на пальчиках, редко стоят на всей ступне, да и то очень изящно, вовсе не так, как делают это обычно люди, и мама показала, как стоят балерины: подтянулась, подобрала живот, даже, кажется, выше стала, и одну ступню вплотную приставила к другой, ровно посередине, так что получилась буква «Т». Тут мама одну руку вскинула — я даже испугался: вышло ведь очень неудобно, маму чуть покачивало, потому что ноги приставлены вплотную, да и под углом — запросто можно упасть. А она еще, как нарочно, что-то такое тихонько замурлыкала, какую-то мелодию, и давай руками махать — одна вверх, другая вниз.
— Ладно, ладно! — рассмеялся я. — Расскажи лучше, как же они на пальцах танцуют.
— У них специальные такие тапочки, — успокоилась мама, — белые или розовые, представляешь!
— А не спадывают тапочки-то? — вступила в разговор бабушка.
— Вот еще! — махнула рукой мама, оскорбившись за балерин.
— А ноги не ломают? — не унималась бабушка.
— Чего не знаю, того не знаю… — вздохнула мама, возвращаясь с довоенных небес обратно в нашу жизнь.
Она подошла к столу, разлила по тарелкам завариху, села, взялась за дюралевую [2] ложку, зачерпнула ею еду и поднесла было ко рту, но вдруг кинула ложку обратно.
— Гады! Гады! Гады! — крикнула она отчаянно и заплакала.
Я даже вскочил: что еще случилось? С отцом?
Самое страшное, самое дикое, самое несправедливое, чего мы боялись всю войну — от первого дня, как он ушел воевать, и до его возвращения, — мысли, что с отцом случилась беда.
Ах, как я страшился этого! И разве только я? На что мы ни шли, лишь бы избежать несчастья, каким только ни верили приметам! Нельзя было проходить под раздвоенным столбом, переходить дорогу перед белой лошадью, а встретив подводу с гробом, требовалось трижды плюнуть через левое плечо и скрестить средний и указательный пальцы на обеих руках. Суеверие множилось и росло в малом народе, и никакие взрослые уговоры не помогали — ни материнские, ни учительские. Да, я думаю, матери и учительницы наши дорогие сами с любым суеверием сто раз смирялись и до конца жизни, несмотря, скажем, на партийность или образованность, согласились бы исполнять все правила примет да поверий, только хоть на шажок остановить беду, которая перла и перла изо всех щелей — тифом, голодухой, похоронками.
Отойди, сгинь, несчастье! Изнемоги в лютости своей бескрайней! Дай людям вздохнуть, опамятоваться, вспомнить, что есть на белом свете цветы, книги и даже танцы в сказочно красивых, волшебных театрах!
Может, оттого люди говорили вроде потише у нас в тылу. Принижали голос, когда хотели сказать что-то твердое даже. Боялись испугать криком остальных. Потому что крик одно означал — беду.
А тут мама закричала. И я вскочил.
— Гады! — еще раз крикнула она. — Что теперь с театром-то? Вдруг разбомбили? Что же они творят, эти гады!
Грех, конечно, это был, но невинный, детский грех — ругнул я про себя маму. «Подумаешь, — сказал я про себя, — театр! Кричит так, будто с отцом что случилось». Впрочем, а так ли велик был мой грех? Да и грех ли это — любить и жалеть отца больше, чем даже целый драгоценный театр?
Став взрослым, вроде бы легко разуметь, что театр нельзя ставить напротив отца, что и живой человек, и золотой дворец неповторимы, но одинаковая ли это неповторимость — кто скажет… Нет, нет, только кажется, будто, став взрослым, легче жить и разбираться легче в разных сложных делах. Детство владеет клинком прямоты и справедливой однозначностью. Нет, я не пожалел театр, а испугался за отца, ругнул маму и облегченно сел на место.
— Фу, как ты меня напугала! — согласилась со мной бабушка, обращаясь к маме.
Она ничего не ответила. Ела завариху, вовсе не замечая еды, наверное, ушла обратно в свой чудесный театр, пусть, если ей так там нравится. Она устала, моя мама, она развеселилась первый раз за всю войну, пусть побудет еще немного в своей памяти, в золоченом дворце, где показывают балет. Ей недолго радоваться: минута — и она вернется назад.
Мама встряхнулась, возвратилась из воспоминаний и сказала, глядя на меня:
— Пойдем в библиотеку вместе. Хочу увидеть замечательную артистку. — И прибавила, помолчав: — Может, это она танцевала тогда, давным-давно?
…Я читал свою толстую книгу очень долго — месяц или полтора.
Я купался в счастье, в солнце и беззаботности довоенной жизни, которая уже стала забываться, отодвигаться в даль памяти, словно в театральные кулисы. Иногда казалось, что война идет всегда, что отец целую вечность на фронте. Не верилось только в одно: что это будет бесконечно. Надежда и ожидание — единственное, чем жили люди. Все, что происходило сейчас, казалось временным. Но затянувшаяся временность требовала хоть коротких прикосновений к постоянству. Может, я потому так долго и читал книгу о довоенной жизни, что это было воспоминание о постоянстве? Может, я хотел подольше задержаться там, на мирной и тихой Волге, представляя героя книжки, моего сверстника, самим собою? Может, эта книжка была маленьким островком мира в море войны? Не помню. Помню, что я был бесконечно счастлив, усаживаясь с книгой в руках поближе к печи и натянув — для уюта — старый и уже дырявый от старости бабушкин шерстяной платок на плечи. Счастлив и просветлен.
Книга делала со мной чудо: она говорила со мной разными голосами детей и взрослых, я чувствовал, как подо мной покачивается палуба белоснежного парохода, видел всплески огромных рыб в тяжелых струях реки, слышал металлический грохот якорной цепи и команды капитана, хоть и не морского, речного, а все-таки с трубкой в зубах. Я ощущал прикосновения человеческих ладоней, чувствовал запах дыма рыбацкого костра, который доносился с берега, слышал мерное чмоканье волны о дебаркадер и наслаждался сахаристым вкусом астраханского арбуза. Будто волшебная власть уносила меня в другое пространство и время, раскрывая безмерные дали и вознося в облачные небеса.
Я теперь хорошо понимал маму, взрыв ее негодования, ведь у нее был свой мир ей только одной представимого прошлого. Она видела театр наяву, а я любил то, чего даже не видел, и это не виданное мной было прекрасно и удивительно.
Через десять дней я пошел в библиотеку, чтобы продлить срок своего чтения. Мама задерживалась в госпитале — то дежурство, то пригнали новый эшелон с ранеными, и тут уж она возвращалась поздним вечером, таким поздним, что я не выдерживал и засыпал, не дождавшись, когда она прижмется ко мне своей холодной с мороза щекой. Словом, на десятый день я отправился один в довоенный табачный магазинчик, который теперь оказался местом не менее замечательным — детской библиотекой!
Я всячески раздувал в себе праздничное настроение, даже немножко потрубил в охотничий рог, про себя разумеется, и двадцатый раз мысленно прорепетировал слова, которые я скажу старушке библиотекарю, бывшей, так сказать, графине, а ныне заслуженной артистке республики. Неудобно же, в конце концов, настоящей балерине говорить какие попало пустячные слова.
Итак, я вхожу, снимаю шапку, пусть там даже мороз трескучий стоит, и говорю: «Здравствуйте, Татьяна Львовна, я прошу продлить книгу Бориса Житкова „Что я видел“ на десять дней, моя фамилия такая-то, читательский номер одна тысяча тринадцать!»
О-о-ох! Я остановился, как будто врезался в стену. Меня, кажется, даже назад отшатнуло от такого удара. Что же я за растяпа, как же я до сих пор не догадался: ведь в моем читательском номере есть цифра 13! Чертова дюжина!
Как теперь быть? Ведь это же, это же… И я твердо решил: значит, так, сперва поздороваюсь, потом попрошу сменить номер.
Но это оказалось не так-то просто. Во-первых, народу в библиотеке собралось довольно много. С одной стороны помещения был прилавок для младших, с другой — для старших, и старушка перебегала от прилавка к прилавку, едва поспевая записывать книги.