Последние холода[сборник 2020]
![Последние холода[сборник 2020]](/uploads/covers/2023-07-23/poslednie-xolodasbornik-2020-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Альберт Лиханов
- Жанр: Детская проза / Советская детская литература / Авторские сборники, собрания сочинений
- Дата выхода: 2020
Читать книгу "Последние холода[сборник 2020]"
— У вас там небось одни девчонки? — сказал я ей.
Она опять покраснела.
— Мы ремонтируем книги, приклеиваем кармашки, заполняем карточки, и у нас не одни девчонки, а вот ты, видать, из тех, кто на книгах всякие глупости пишет, да еще и рвет их! — выпалила она одним духом.
Я! Рву? Пишу глупости? Мне хотелось ответить ей, чтоб слышал весь двор. Да я!.. Да что она, не понимает?
Но тут на меня тихо накатила дурацкая обидчивость. Я взглянул на девчонку с презрением, фыркнул и отошел в сторону.
Немного погодя во дворе появился крепкий, кряжистый старик — оказалось, дед той девчонки, — помотал головой, поговорил с Анной Николаевной, исчез, потом вернулся снова, но уже с колуном, и начал рубить дрова, да так, что только треск стоял. Ясное дело, энергичная девчонка, у которой вдруг обнаружилось имя — Светка, стала всеми командовать, всех организовывать и гонять. Но ведь все это было глупо. Татьяна Львовна рассказала нам с мамой, что ей уже привозили дрова, даже распилили и раскололи, а их взяли да уперли. Так что надо складывать не у стеночки, а под замок, может, прямо в библиотеку.
Я подошел к Анне Николаевне и сказал про это, но поблизости, как назло, оказалась Светка.
— Дрова? — заверещала она. — В библиотеку? Ты соображаешь?
И все стали смеяться надо мной. Старик, правда, не слышал, и Анна Николаевна промолчала.
В общем, мы делали пустую работу, подарок жуликам, и немного погодя я опять сказал об этом Анне Николаевне. Теперь Светки не было поблизости, слава богу. Но учительница позвала ее.
— Ты знаешь, где живет Артур? — спросила Анна Николаевна.
Эта Светка всё знала.
— Сходи и спроси Татьяну Львовну: что делать с дровами?
Светка исчезла. А через пятнадцать минут во двор ворвалась Татьяна Львовна. Я не сразу ее узнал. То есть шапку я узнал, но все остальное… Она была в одной телогрейке, без своего великолепного пальто.
— Мои золотые! — закричала она еще издалека. — Мои бриллиантовые! Спасибо! Анна Николаевна, голубушка! Благодарствую!
Она запыхалась, едва перевела дух и, разобравшись в обстановке, велела нести дрова в комнатушку, где топка, и складывать возле стен.
— Как же? — удивилась Анна Николаевна.
— Украдут, украдут! — кричала Татьяна Львовна. — Этого нельзя допустить! Дети и книги не должны мерзнуть!
Мы принялись таскать поленья, возводя из них поленницу сперва в закутке, а потом прямо в библиотеке, возле стен. Татьяна Львовна и Анна Николаевна порывались работать с нами, но мы зароптали, и старик, Светкин дед, нас поддержал.
Мы входили и выходили, учительница и библиотекарь говорили между собой, и я слышал только обрывки их разговоров. Из них выяснилось, что Артуру уже лучше и Светка осталась возле него, пока Татьяна Львовна побежала сюда, и что в Ленинграде по-прежнему тяжело, хотя блокада прорвана и письма ходят теперь чаще.
— Те из них, которые не погибают, доходят, — сказала Татьяна Львовна.
Я прислушался.
— Кто — не погибает? — спросила, не поняв, Анна Николаевна.
— Письма. В грузовики с почтой кидают бомбы, думают, что там люди. И многие письма не доходят. Поэтому надо писать чаще. И повторять содержание. Из двух писем одно должно дойти.
Она вздохнула.
— Как там ваши? — спросила Анна Николаевна.
— Дочь перенесла дистрофию, но сейчас как будто поправляется, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить! — ответила Татьяна Львовна, и я едва не рассмеялся.
Выходит, она все-таки верит в приметы. Может, и цифру 13 на самом деле выбросила из карточек?
— Татьяна Львовна! Наверное, сейчас вам трудно. Но когда снимут блокаду… Обещайте! Рассказать моим ребятам про Ленинград! — попросила Анна Николаевна.
— Ох, но ведь надо подготовиться! — испугалась Татьяна Львовна.
— Вам? Готовиться? — засмеялась учительница. — Вы же там родились! Выросли! Стали знаменитой!
— И старой! — сказала Татьяна Львовна.
Обо всем этом они говорили, о разных разностях, только Анна Николаевна не замечала самого главного — вида. Ее вида. А мне бархатное пальто не давало покоя. Неужто все-таки продала?
Я дождался, когда они умолкли, любовно разглядывая нас, таскающих поленья, подошел к ним и спросил. Наконец-то спросил внятно и ясно, не глотая и не комкая слова:
— А где же ваше замечательное пальто, Татьяна Львовна?
— Я укрыла им Артура, — сказала она, — у него ведь жар. — Потом рассмеялась, обращаясь уже к учительнице. — И знаете, — сказала она ей слова, явно не предназначенные для моих ушей, — в одной телогрейке я себя чувствую точно в театральном костюме, понимаете? Будто я не вполне одета!
И тут Татьяна Львовна сделала несколько маленьких шажков вперед, ловко вскинула ногу, повернулась вокруг себя в валенках с калошами и приставила одну ступню к другой, как в балете. А еще она грациозно подняла вверх руку.
Анна Николаевна зааплодировала. А мы засмеялись. «Вот это балет! — подумал я. — Балерина в телогрейке и ободранной шапке с черным бантом под подбородком».
Но балерину это ничуть не смутило. Она сделала шажок назад и низко поклонилась.
Все дрова мы все-таки не распилили. Вошел Светкин дед и сказал: раз, дескать, так, то лучше остальные бревна не трогать, оставить целиком — бревно-то, пожалуй, не утащат, — а в воскресенье эту работу завершить. Пусть бы, правда, еще родители подошли, может, если какие мужчины, на колку дров, остальное ребята сделают, мол, все какие молодцы.
Татьяна Львовна снова заволновалась, закричала:
— Серебряные мои! Золотые! Бриллиантовые!
И объявила (вот молодчина!): все, кто работал, могут взять книжки домой, если, конечно, хотят. Даже по две.
— Даже если ту еще не принес? — спросил я.
— Даже! — сказала Татьяна Львовна и вдруг при всех пожала мне руку: — Спасибо, Коля, «одна тысяча тринадцать». А какая прекрасная бабушка!
Я весь взмок от стыда. Будто что упер, надо же!
А Татьяна Львовна, снова обращаясь ко мне одному, произнесла:
— Я приглашаю вас всех в актив нашей библиотеки. — Опять засмеялась. — Да вы уже и так мой актив!
Непривычное это словечко вначале внушало мне опаску и холодок. Необъяснимо для самого себя я предпочел бы другое, более простое слово — или слова, не такие взрослые и строгие, — и сам ни за что не хотел поначалу пользоваться им, всячески ухищряясь при этом. «Пора в библиотеку, — говорил я, к примеру, бабушке. — Пойду поклею». Или просто: «Я к Татьяне Львовне». И бабушка уже знала, что я иду не просто обменять книгу, а помогать, что я задержусь не по детской неумелости правильно тратить свое время, а для полезного дела.
Бабушкина душа ликовала, когда я отправлялся в библиотеку. Она обожала мои превращения в тихую мышь.
Что это значило? — спросите вы. Только одно: вечный страх за меня и отчаянная боязнь, что я могу попасть в дурную компанию, шляться по городу с утра до вечера, курить в подворотнях, а то, не дай бог, и воровать по наущению старших предводителей.
Ради справедливости надо заметить, что бабушкины опасения были не лишены оснований. Город в годы войны невидимо для глаза делился на участки, которые как бы принадлежали мальчишеским компаниям. Во двор или даже квартал, где была, к примеру, многочисленная и дружная шайка или только сильный пахан, заходить было просто опасно, и не только малолетним, но даже и не очень внушительным взрослым. К такому взрослому подбегали и начинали клянчить папироску, а когда взрослый цыкал на них, возмущаясь, изо всех щелей выбирались пацаны постарше и совсем большие, замыкали противника в круг и принимались его «оттягивать». Ну чо, мол, дядя, маленьких обижаешь? Папироски жалко? Дак они ведь не для себя. У них старенькие дедушки без курева дома маются. Взрослый вытаскивал пачку папирос, приноравливался выдать папироску-другую, но специально тренированные малыши подлетали к нему, выхватывали все, и самое лучшее, что мог придумать взрослый, так это молча уйти, а то ведь, как известно, куча муравьев может победить большого жука.
Во всяком случае, я такое ограбление видел однажды собственными глазами, было это среди бела дня, и пожилой дядька с посеревшим лицом прошагал мимо и даже зацепил меня локтем, так, что меня отшатнуло. Локоть у него был как бесчувственная оглобля, такой оглоблей можно крепко оглоушить противника, и вообще дядька не походил на трусливого слабака, но все-таки предпочел не связываться с хулиганской оравой. А уж про детей и говорить нечего!
Впрочем, малый народ быстрее взрослых определял границы между кварталами и дворами, между владениями и царствами, безошибочно отыскивая безопасные пути вдоль границ. Самая главная истина этих правил заключалась в следующем: не сокращать пути, не заходить в проходные дворы, в глубь кварталов.
Так что бабушка моя волновалась не понапрасну, и главной мечтой ее было, чтобы я сидел дома, а по улице шел рядом с ней или с мамой, и если куда уходил, так самое лучшее — в библиотеку, где, ясное дело, ничего плохого произойти не может.
И я жадно пользовался своей маленькой свободной.
«Пора в библиотеку, — говорил я строго, и бабуля млела от моей серьезности. — Пойду поклею», — откладывал я в сторону учебники. Или молча одевался и уже на пороге небрежно бросал: «Я к Татьяне Львовне». Неслыханная самостоятельность личности, возведенной в высокий ранг актива.
А в библиотечном закутке, в комнате, дверь в которую волшебно распахивалась прямо в полированной стене, хранилась особенная тишина, настоянная на сладковатом запахе старых книг.
Эта тишина казалась мне вкуснейшим блюдом, которое надо смаковать не торопясь, с наслаждением. Однако всякая вкуснота требует приправы, например перца или петрушки, и такой приправой к блюду пряной тишины был звук щелкающих и рассыпающихся угольев в печке и приглушенный голос Татьяны Львовны за стеной.
На столе в комнатушке лежали драные-передраные книги, и мне надлежало, пользуясь клеем, пачкой папиросной бумаги, чистой тетрадкой, откуда разрешалось отрезать нужные полосы, газетами и цветными карандашами, склеивать рваные страницы, прикреплять к серединке оторванные, укреплять корешок и обложку, а потом оборачивать книгу в газету, на которую следовало приклеить кусок чистой бумаги с красиво, печатными буквами, написанными названием и фамилией автора.
Одетую мной книгу Житкова «Что я видел» Татьяна Львовна признала образцовой, и я, уединившись в библиотечных кулисах, множил, вдохновленный похвалой, свои образцы. Благоговейная тишина и запахи книг и клея оказывали на меня магическое действие. На моем счету числилось пока что ничтожно мало прочитанного, зато всякий раз именно в этой тишине книжные герои оживали, и не только! Не дома, где мне никто не мешал, не в школе, где всегда в изобилии приходят посторонние мысли, не по дороге домой или из дому, когда у всякого человека есть множество способов подумать о разных разностях, а вот именно здесь, в тишине закутка, со счастливой охотой, точно играя в поддавки, зримо представали предо мной яркие, расцвеченные, ожившие сцены, и я превращался в самых неожиданных героев.
Кем я только не был!
И Филипком из рассказа графа Льва Толстого, правда, я при этом замечательно и с выражением умел читать, и, когда учитель в рассказе предлагал мне открыть букварь, я с выражением шпарил все слова подряд, без ошибок, приводя в недоумение и ребят в классе, и учителя, и, наверное, самого графа, потому что весь его рассказ по моей воле поразительно менялся. Я улыбался — и въявь, и в своем воображении, будучи маленьким Филипком, — утирал мокрый от волнения лоб большой шапкой, нарисованной на картинке, и вообще поражал присутствующих.