Последние холода[сборник 2020]
![Последние холода[сборник 2020]](/uploads/covers/2023-07-23/poslednie-xolodasbornik-2020-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Альберт Лиханов
- Жанр: Детская проза / Советская детская литература / Авторские сборники, собрания сочинений
- Дата выхода: 2020
Читать книгу "Последние холода[сборник 2020]"
— Откуда ты взяла? — смеясь, спрашивал я.
— Да я и сама не знаю откуда, — улыбалась бабушка.
Я снова возвращался к книге, прочитывал еще одну главу и переспрашивал бабушку:
— Значит, через десять дней, если не прочитаю, надо вернуть?
— Не вернуть, а продлить, — поясняла бабушка. — И книгу можно не носить. Зайдешь, попросишь, чтобы продлили.
— Надо ее в газету обернуть, — говорил я. — Да и корешок неплохо подклеить. Страницу какую, если порвана.
Так мы вспоминали строгие библиотечные правила, выполнять которые мне хотелось неукоснительно и с радостью.
— А вдруг она графиня? — спросил я бабушку уже перед сном.
— Кто? — испугалась бабушка.
— Ну, эта старушка? Библиотекарь?
Мама рассмеялась. Весь вечер она слушала, как мы, перебивая друг друга, говорили о библиотеке, о строгих читательских правилах, просила меня прочитать вслух главу-другую из библиотечной книги, хвалила за то, что читаю бойко, быстро, не спотыкаясь, громким голосом, с выражением.
Рассказали мы и про старушку в барской шубе.
Мама рассмеялась, когда я задал дурацкий вопрос, а бабушка ничуть не удивилась.
— А что? — сказала она. — Все может быть.
Это же надо, к чему приводит неосторожное словцо. К настоящему скандалу! Почти к драке!
Сказанное мной накануне перед самым сном я никак больше не обдумывал. Стукнул кулаком в подушку, чтобы мягче была, повернулся на бок и провалился в сон, как в омут, ну а утром не до размышлений — бегом к умывальнику, бегом к столу, потом бегом в школу. Пока за парту не усядешься, не затолкаешь в нее свой облупленный портфельчик, думать некогда.
Так что шестеренки, колесики, шурупчики, которые в голове крутятся, если думаешь, у меня в то утро еще стояли, еще не двигались, когда я, наспех переведя дыхание, брякнул снова, как вчера:
— А может, она бывшая графиня?
— Кто? — выдохнул Вовка. Все у него, как говорится, кру́гом пошло: и лицо точно блин, и глаза будто шарики, и уши как кренделя.
— В библиотеку-то записался? — спросил я.
— Ну! — подтвердил он.
— Библиотекарша старушка была?
— Ну! — воскликнул он, уже догадываясь. — Она?
Я кивнул.
— Откуда ты взял? — жарко шепнул мне Вовка, приблизившись.
— Да ниоткуда, — возмутился я. — Пальто у нее такое, вот и подумал.
Я еще только подумал, я всего лишь навсего предполагал, а Вовка уже прыгал между партами в проходе и орал на весь класс:
— Вы слыхали? Старушка-то! В библиотеке-то! Графиня! Графиня!
Так рождаются слухи. И возникают нелепости, которые могут закончиться неприятностью и дракой. Напрасно на всех переменах того злополучного дня я подходил к людям из нашего класса и, взяв за пуговицу или даже за рукав, объяснял, что просто спросил, не графиня ли библиотекарша.
«Мне показалось, — говорил я, — никаких фактов у меня нет, просто на ней очень странное пальто, до революции такие носили богатые барыни». Но ничего объяснить было невозможно, народ словно сошел с ума: такое ясное дело — и никто не мог понять.
События того дня взбаламутились у меня в голове, поэтому я не мог вспомнить, кто именно мне отвечал, но вот сами ответы я помнил отлично, потому что они поражали до глубины души своей бестолковостью.
— Очень, очень! — сказал мне кто-то в ответ на мое объяснение.
— Что — очень? — удивился я.
— Очень похожа на графиню, ты прав.
— Да я не знаю! Я просто спросил! Я подумал!
— Правильно подумал!
Фу-ты! Я про одно, а они про другое.
— Да нет, это только такая мысль, — доказывал я другому.
— Чудак! Это здо́рово! — смеялся кто-то в ответ. — В нашем городе — и! — собственная! — графиня!
Сперва я всерьез стремился восстановить истину, потом меня смех разобрал от этой всеобщей бестолковости, а к концу дня едва сдерживался, чтобы не зареветь принародно.
Одна Нинка Правдина из всего класса справедливый диагноз поставила моей выдумке:
— Глупистика!
Но окончательно меня из себя вывел все тот же Вовка. На всех переменах, я заметил, он стремглав вылетал из класса, бегал по коридорам, разносил новость по этажам, а перед последним уроком, даже опоздав на него, он приблизил ко мне круглую как шар, стриженую голову и прошептал торжественно:
— Еще и граф есть!
Я сорвался.
— Враль! Враль! — прошептал я Вовке с отчаянием, ухватился за парту и, навалившись на друга всем телом, скинул его в проход. Есть такой школьный прием.
Тут же, конечно, разразился скандал, потому что все захохотали, Анна Николаевна застучала по столу указкой, чтобы угомонить народ, а нам с Вовкой велела выйти из-за парты и подойти к печке. Отдохнуть. «Охолонуться», как выражалась она.
Какое счастье, что Анна Николаевна никогда не выясняла отношений между нами. Кто и что сделал, сказал, подумал. Просто предлагала выйти вперед, «перед очи», как она выражалась, класса, постоять минут пять или даже десять, а потом отпускала за парту. Помогало замечательно. Все-таки торчать на виду у всех мало кому нравилось. Если кто-то поначалу хорохорился, то через пять минут это проходило, и наступало уныние.
Конечно, вдвоем между партами, учительским столом и печкой стоять было легче, чем одному, но мы с Вовкой сопели и расстраивались оба, потому что никто не считал себя виноватым.
Нам бы, конечно, объясниться, хотя бы шепотом, хотя бы на уроке, когда мы, изрядно посопев, вернулись на свои места, но часто обида, будто маленькая и черная злобная собачка, бежит впереди понимания и мешает ему своим неслышным тявканьем.
Уроки закончились. Вовка сорвался вместе со всеми, а я нарочно стал копаться в портфеле, чтобы не видеть его.
Не спеша я вышел на улицу.
Взбаламученность постепенно сменялась спокойствием, ясностью и тихой радостью, ведь дома меня ждала толстая книга. Это же надо! Я не успел ни рассказать про свою книгу, ни поспрашивать других, что им дали почитать.
И все из-за одной глупой мысли — права все-таки эта великая отличница Нинка — из-за своей глупистики! Неужто все-таки отличники не зря самые умные? В душе я презирал отличников, а теперь выходило — ошибался.
Я брел по заснеженной улице, лаская себя мыслью о том, как накину на плечи бабушкин платок — ведь никто меня не увидит, — придвинусь к печке, может, даже заберусь с ногами на стул и открою свою толстую книгу — есть ли наслаждение выше?
И вдруг увидел Вовку. Но если бы одного! Над Вовкой стоял парень из четвертого класса — я его встречал в школе, белобрысый такой, довольно упитанный пацан, с рыбьими, бесцветными глазами — и держал Вовку за воротник. Другой рукой этот мальчишка крутил противогазную сумку с учебниками и повторял:
— Кэ-эк дам! Кэ-эк дам! — Но бить Вовку не решался, а спрашивал: — Будешь еще? Будешь?
Что бы там ни было между мной и Вовкой — это наши личные дела. Во всем остальном мы были друзьями, и поэтому, не доходя шагов пяти, чтобы меня не достала противогазная сумка, я сказал большому парню:
— Эй, оставь! — И прибавил, как бы уточнил свою мысль: — Не имеешь права!
Раньше были популярными такие выражения о правах: «Имею право!», «Не имеешь права!». И даже такое, чуточку, видимо, хулиганистое: «Качать права». «Ты чо права качаешь?» — «Имею право!»
Ну вот. А этот, с рыбьими глазами, ясное дело, никаких прав не имел держать тут за шиворот Вовку и крутить противогазной сумкой у него перед носом.
Впрочем, надо признаться честно, всякие эти разговоры о правах велись просто так, для понту — тоже хулиганистое выражение, то есть для блезиру, понарошку, для видимости приличия, просто так, чтобы изобразить справедливость, потому что больше всех права качала всякая шпана, хулиганье проклятое, которому никакие права не требовались; такие разговоры велись перед драками или еще какой другой несправедливостью для отвода глаз — дескать, для правого дела. Так что вопрос свой я задал под барабанный грохот собственного сердца, сжав покрепче портфель и примериваясь, как я огрею им этого белоглазого с противогазной сумкой.
Драться я не любил, больше того, предпочитал ретироваться, если собиралась толпа, где обычно начинали двое, а потом шло побоище — двор на двор, улица на улицу, школа на школу, а то и просто так — одни против других, и уж тут не поймешь, кто кого и за что, пока кто-нибудь не на шутку, а всерьез, точно заколотый, заверещит. Бывало, и правда ткнут шилом, хорошо еще, если в мягкое место.
Сердце, словом, пошло ходуном, и я повторил как можно более нахальным тоном:
— Не имеешь права!
Белобрысый внимательно, с какой-то едва скрытой печалью посмотрел на меня и сказал не очень уверенно:
— Проходи! Тебя не касается! — И снова принялся крутить противогазную, довольно увесистую сумку перед Вовкиным носом. — Ну, будешь еще? Ты это выдумал? Про графиню?
Вот оно что! Про графиню? Ну хорошо. Даже если это и так, какое ему дело?
Я ему что-то вроде этого и сказал.
— Значит, есть дело! — ответил он, вновь вглядываясь в меня.
— Тогда отпусти его, — велел я. Отчего-то сердце успокоилось. Уже не громыхало на всю улицу. — Это я придумал.
Вовка впервые взглянул на меня за все это время. «Какой молодец! — запоздало восхитился я им. — Мог бы сразу сказать, что это не он, а я, но друг мой не из таких».
— Ты? — удивился парень.
Мгновение он стоял, все так же покручивая свою сумку, потом быстро шагнул ко мне и схватил за воротник — я даже отступить не успел.
— Кэ-эк дам! — сказал он мне. — Кэ-эк дам!
— Не имеешь права! — проговорил Вовка и замахнулся довоенным бухгалтерским портфелем на двух железных замках.
— Кэ-эк дам! — твердил свое рыбоглазый, но только говорил — видать, боялся ударить: хоть мы и второклашки, зато нас двое.
Я все-таки нашелся. Придумал такие слова, которые все объяснили.
— За что? — воскликнул я, поворачиваясь к нему лицом. — Ну за что?
Он отцепился от моего воротника и ответил обиженно:
— А за то!
— Но ведь бьют за что-то! — произнес я с выражением, будто артист на сцене. — Все остальное… м-м… — Я помычал, отыскивая нужное, единственно убедительное слово, и, к собственному удивлению, довольно быстро отыскал его: — Варварство!
— А по-твоему, не варварство — обзывать графиней замечательного и даже знаменитого человека? Который ни в чем не виноват! И недавно приехал в ваш город!
Парень даже покраснел от злости, а мы с Вовкой стояли разинув рты. Я лично ничего не понимал. Откуда этот пацан?..
Он снова крутанул сумкой и сказал с отвращением, даже заикаясь от негодования:
— М-мелюзга!.. А то бы кэ-эк дал!
Белобрысый четвероклассник отвернулся от нас с Вовкой и пошел не оглядываясь.
— А ты, дурак, толкался! — сказал Вовка, явно обращаясь ко мне. — Это же он и есть!
— Кто? — обернулся я к нему.
— Граф!
— Граф?! — Ну этот Вовка! Он просто отупел сегодня. Ничего не понимает. И я закричал на него: — Но я же только подумал, ты можешь сообразить? По-ду-мал!
— Что она графиня?
— Ну вдруг!
— Вот я и говорю, — улыбнулся Вовка. — Значит, он граф, раз ее внук.
Теперь уже я схватил Вовку за воротник. Заглянул ему в глаза. Но ничегошеньки в них не увидел: ни капли сомнения, ни тени смущения. Глаза у него были ясные и невинные, будто у младенца. «Нет, — подумал я, — толковать сейчас с Вовкой — только время терять. Будем считать, что сегодня он болен. Слегка очумел, например. Подождем до завтра».