Мистические истории. Ребенок, которого увели фейри
![Мистические истории. Ребенок, которого увели фейри](/uploads/covers/2023-08-24/misticheskie-istorii-rebenok-kotorogo-uveli-fejri-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Эймиас Норткот
- Жанр: Ужасы / Сборники, альманахи, антологии
- Дата выхода: 2023
Читать книгу "Мистические истории. Ребенок, которого увели фейри"
I
В кругу друзей, постоянно бывавших на вилле С., давно усвоили, что Джулиан Уинтроп – большой оригинал, и все же в первую среду минувшего сентября он изумил нас своей экстравагантностью.
Переехав во Флоренцию, Уинтроп тотчас вошел в число постоянных гостей на вилле графини С., и чем лучше мы узнавали его, тем больше очарования находили в этом фантастическом персонаже. Несмотря на молодость, он проявлял незаурядный талант живописца, хотя, по общему мнению, его не ожидало великое будущее. Слишком впечатлительная, слишком подвижная натура, не созданная для упорного труда! Он увлекался всеми видами искусства, вместо того чтобы целиком посвятить себя чему-то одному. Главная же причина крылась в его неуемной фантазии и неодолимой страсти к мелочам, которые мешают зафиксировать общее впечатление в завершенной художественной форме. Идеи и фантазии Уинтропа пребывали в вечном движении, сменяя друг друга, как узоры в калейдоскопе: непостоянство и непредсказуемость служили ему первейшим источником удовольствия. Все его поступки, мысли, слова раньше или позже непременно превращались в подобие арабеска[95] – внезапные чувства и настроения вопреки всякой логике перетекали одно в другое, рождая непостижимые хитросплетения идей и образов. Когда Уинтроп музицировал, он точно так же неосознанно чередовал совершенно разрозненные пассажи, а когда рисовал, его карандаш выводил на бумаге бесконечные метаморфозы. В голове у него творилось то же, что в его блокноте для набросков: множество прекрасных цветных лоскутов и диковинных, изысканных форм – все незавершенные, все громоздятся друг на друге: головы с листьями вместо волос, домá, оседлавшие животных, обрывки нотных записей поверх каких-то четверостиший, и так без конца, страница за страницей – милая, фантасмагорическая, бесполезная, но обворожительная кутерьма. Словом, художественный дар Уинтропа растрачивался на любовь ко всему причудливо-живописному, а надежды на успешную карьеру разбивались о его врожденный авантюризм. Но сам он как личность был почти что произведение искусства – живой арабеск!
В ту среду мы собрались вечером на террасе виллы С. в Беллосгардо[96], наслаждаясь умиротворяющей красотой лунного света и восхитительной прохладой после знойного дня. Через открытую дверь гостиной было слышно, как графиня С., замечательная музыкантша, разучивает скрипичную сонату с кем-то из друзей, вызвавшихся ей аккомпанировать. Уинтроп был как никогда оживлен и весел. Убрав с чайного стола тарелки и чашки, он достал блокнот и начал что-то набрасывать в своей обычной рассеянно-мечтательной манере: листья аканта[97], переходящие в хвосты сирен; сатиры, вырастающие из сердцевины страстоцветов[98]; голландские манекены во фраках и с косицей, выглядывающей из лепестков тюльпана, – множество самых невероятных созданий возникало под его своенравным карандашом, пока он одним ухом ловил звуки музыки из гостиной, а другим прислушивался к разговору на террасе.
Когда скрипичная соната была пройдена пассаж за пассажем и повторена несколько раз, графиня не вышла к нам, а лишь крикнула через дверь:
– Оставайтесь все на местах! Я хочу исполнить вам одну старинную вещицу, которую на прошлой неделе нашла среди разного хлама в чулане у отчима. Кажется, мне попалось настоящее сокровище. Это все равно как в куче старых ржавых гвоздей наткнуться на кованое украшение или в груде битых чашек обнаружить блюдо из Губбио[99]. По-моему, мелодия прекрасна. Вот, послушайте.
Надо сказать, графиня изумительно пела, притом что голос у нее был небольшой, а манера исполнения отличалась сдержанной простотой – но простотой в высшей степени благородной, утонченной, шедшей от проникновенного понимания музыки. Мелодия, которую она сочла прекрасной, иной и быть не могла, однако на наш современный слух вещь эта, с ее изысканными фразами, нежными вокальными завитками и спиралями, строгой орнаментальной симметрией, звучала чересчур непривычно, увлекая в какой-то неведомый мир музыкального чувствования, слишком хрупкий и артистичный, слишком тонко и сложно гармонизированный, чтобы глубоко тронуть нас, вернее чтобы хоть сколько-нибудь тронуть, ибо тут не было выражения какого-либо определенного настроения или чувства: нельзя было даже с уверенностью сказать, печальна или весела эта песня; единственное, что можно было сказать про нее, – что это верх изящества.
По крайней мере такое впечатление сложилось у меня и, думаю, в большей или меньшей степени у остальных присутствующих тоже. Однако, взглянув на Уинтропа, я увидел, что к нему это не относится. Он сидел за столом спиной ко мне, но я заметил, как с первых же тактов он прекратил рисовать и стал жадно вслушиваться. Мне даже почудилось, что его рука, лежащая на блокноте, судорожно вздрагивает, словно у него перехватывает дыхание. Я передвинул свой стул поближе к нему и убедился, что он дрожит всем телом.
– Уинтроп! – шепотом позвал я.
Он не повернул головы и продолжал напряженно слушать; его пальцы непроизвольно смяли лист бумаги со свежими набросками.
– Уинтроп, – повторил я и тронул его за плечо.
– Ш-ш-ш, – отрывисто произнес он, отмахнувшись от меня, как от мухи. – Дайте послушать!
Столь резкая реакция вкупе с острейшим переживанием музыкальной пьески, которая никого из нас не тронула, показалась мне весьма и весьма странной.
Он обхватил голову руками и до самого конца оставался в такой позе. Финальная часть была представлена особенно виртуозным пассажем и необычной, но очень эффектной концовкой: у певицы словно бы вырвался короткий печальный вздох – голос соскользнул с верхней ноты на нижнюю, и так несколько раз, с неравными интервалами.
– Браво! Восхитительно! – хором закричали все. – Истинное сокровище! Так необычно, так изящно, так чудесно исполнено!
Я глянул на Уинтропа. Он отвернулся от стола и откинулся на спинку стула, как будто пребывал в изнеможении от нахлынувших чувств; лицо его раскраснелось.
Графиня вышла на террасу.
– Я рада, что вам понравилось, – сказала она. – Изящная вещица. Боже мой, мистер Уинтроп! – внезапно оборвала она себя. – Что с вами? Вам плохо?
Вид у него действительно был нездоровый.
Он встал и с явным усилием ответил ей хриплым, срывающимся голосом:
– Нет, ничего, какой-то озноб. Пожалуй, пойду в дом… или нет, лучше останусь. Что это?.. Что вы сейчас пели?
– Ах это? – ответила она рассеянно: она ни о чем не могла думать, кроме случившейся с Уинтропом внезапной перемены. – Вы про арию? О, ее написал основательно забытый ныне композитор по фамилии Барбелла[100], кажется, около тысяча семьсот восьмидесятого года. – Было очевидно, что она считает его вопрос не более чем ширмой для маскировки необъяснимого всплеска эмоций.
– Вы позволите мне взглянуть на ноты? – нетерпеливо спросил он.
– Ну разумеется. Пройдемте в гостиную. Ноты на пианино.
Свечи по бокам от пюпитра еще горели, и графиня с неменьшим изумлением, чем я сам, воззрилась на Уинтропа. Но тому ни до кого не было дела – он схватил ноты и ошарашенно уставился на них. Когда он поднял голову, лицо его было мертвенно-серым. Он машинально передал мне ноты – старые, пожелтелые, написанные от руки в каком-то давно вышедшем из употребления ключе. Сверху размашистым цветистым почерком были выведены начальные слова: «Sei Regina, io son pastore»[101]. Графиня еще не избавилась от мысли, что Уинтроп пытается скрыть свое странное возбуждение за притворным интересом к арии, но я не сомневался в его искренности, ибо своими глазами видел, как взволновала его музыка.
– Вы говорите, что это раритет, – сказал Уинтроп. – То есть… вы думаете, что никто из ныне живущих, кроме вас, не знаком с этим произведением?
– Не берусь утверждать, – ответила графиня, – знаю лишь, что профессор Дж., большой эрудит и видный специалист по истории музыки, которому я показала эту вещицу, никогда не слышал ни о ней, ни о ее сочинителе. Он заверил меня, что ни в одном музыкальном архиве Италии, равно как и в Париже, этих нот нет.
– Тогда откуда вам известно, – вмешался я, – что они написаны около тысяча семьсот восьмидесятого года?
– Я сужу по стилю. Кроме того, я попросила профессора Дж. сравнить эту вещь с некоторыми композициями того времени, и он подтвердил мою догадку – полное стилистическое совпадение.
– Так вы полагаете, – раздумчиво, но крайне заинтересованно продолжил Уинтроп, – что в настоящее время никто, кроме вас, не исполняет ее?
– Полагаю, нет, это маловероятно, мягко говоря.
Уинтроп умолк и вновь уставился в ноты, впрочем, скорее по инерции, как мне показалось.
Между тем часть нашей компании переместилась с террасы в гостиную.
– Вы заметили, как странно ведет себя мистер Уинтроп? – шепнула графине одна дама. – Что на него нашло?
– Не представляю, – ответил я за нее. – Он чрезмерно впечатлителен, но все равно мне непонятно, чем поразила его эта ария. Вещица очень милая, однако в ней нет ни капли чувства.
– Ария!.. – удивленно повторила графиня. – Вы же не хотите сказать, что его так взволновала ария?
– Именно это я и хочу сказать. Я наблюдал за ним – с первых же нот он сделался сам не свой.
– И значит, все его расспросы…
– Совершенно искренни.
– Не может быть, чтобы на него так подействовала музыка, которую он едва ли прежде слышал. Странно, очень странно. Определенно с ним что-то стряслось.
И впрямь, Уинтроп был неестественно бледен и возбужден, а когда понял, что сделался объектом всеобщего внимания, то вконец разнервничался. Ему явно хотелось убежать от любопытных взглядов, но приличия не позволяли исчезнуть слишком внезапно. Он стоял за пианино и машинально разглядывал старую нотную запись.
– Вы слышали эту вещь раньше, мистер Уинтроп? – спросила графиня, сгорая от любопытства.
Он в смятении поднял глаза и после небольшой заминки ответил:
– Как я мог слышать ее, если вы владеете единственным экземпляром нот?
– Единственным? О, совсем необязательно. Возможно, есть и другие, хотя мне представляется это маловероятным. Неужели есть? Расскажите! Где вы слышали эту арию?
– Я не говорил, что слышал ее, – поспешно возразил он.
– Но слышали? Да или нет? – настаивала графиня.
– Нет, не слышал, – решительно заявил он и тут же покраснел, словно устыдившись. – Не спрашивайте меня ни о чем! – торопливо прибавил он. – Мне дурно! – И через минуту его как ветром сдуло.
Мы в безмолвном изумлении смотрели друг на друга. Эта несусветная выходка, эта смесь уклончивости и грубости (куда уж дальше!), это очевидное дикое возбуждение Уинтропа и его необъяснимый интерес к вещице, исполненной графиней, – все это заводило в тупик любые попытки докопаться до истины.
– Тут скрыта какая-то тайна, – резюмировали мы, и тем пришлось удовлетвориться.
Назавтра, когда вечером все снова собрались у графини в гостиной, речь, конечно же, зашла о странном поведении Уинтропа.
– Как думаете, скоро он здесь появится? – спросил кто-то.
– Мне кажется, он выдержит паузу, переждет, пока неприятное впечатление рассеется и все забудут его нелепую эскападу, – предположила графиня.