Lа Сucinа = Кухня
![Lа Сucinа = Кухня](/uploads/covers/2023-03-29/la-sucina-kuxnya-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Лили Прайор
- Жанр: Современные любовные романы / Зарубежная литература о любви
- Дата выхода: 2004
Читать книгу "Lа Сucinа = Кухня"
Глава 7
Похороны отложили на несколько дней, чтобы Луиджи успел прилететь на самолете из Чикаго. Самолет! У нас еще даже не слышали о том, чтобы кто-нибудь летал на самолете.
Отсрочка привела к определенным неудобствам, ведь мама лежала на кухонном столе. Во время еды мне, братьям и работникам приходилось рассаживаться на одном конце стола, другой занимала мама.
Я хорошо потрудилась над маминым телом. Надела на него лучшую одежду, вплела в волосы искусственные цветы. Разложила по бокам пахучие листья и ягоды. Цветов в это время года было мало, а я отлично знала, что мама не одобрила бы ненужные траты. Свечи горели днем и ночью. К счастью, было холодно, и того одеколона, которым я опрыскала тело, оказалось вполне довольно, чтобы оно не воняло.
Рождество выдалось печальное, хоть мы и делали вид, будто нам весело. Свинина получилась сочной, с хрустящей корочкой и даже лучше, чем я надеялась. Я подала ее с соусом из наших яблок, жареной картошкой с розмарином и горным шпинатом. Хрюшка была нежная, все ее нахваливали.
И правильно зарезана, с этим все согласились. Семья единодушно решила, что я — лучший в мире специалист по разделыванию мяса.
Наконец, в канун Рождества, из Америки прибыл Луиджи с женой, барменшей из Лингваглоссы. Они были похожи на кинозвезд. На ней даже была шуба, которую она сунула мне под нос, едва переступив порог. Барменша теперь слишком важная дама для нашего старого дома. Она морщила нос при виде грязи, паутины и того, как я веду хозяйство. У нее в Чикаго была горничная.
Увидев труп, она вскрикнула и заявила, что он выглядит нелепо и как хорошо, что она не взяла с собой детей: им бы потом всю жизнь снились кошмары. Она привезла с собой столько багажа, что Розарио, таская его в дом, чуть не заработал грыжу. Уж кто-кто, а он привык к тяжелой фермерской работе. По-моему, барменша считала эту поездку чем-то вроде показа мод. Пока они с Луиджи жили на ферме, она переодевалась по меньшей мере четыре раза в день.
Луиджи относился к жене снисходительно. Его занимали более серьезные дела. На чикагских пиццах он отрастил брюшко и ни на секунду не выпускал изо рта сигару. В промежутке между его приездом и отъездом к дому все время подкатывали сверкающие автомобили. Из них выходили незнакомые мужчины в костюмах, и Луиджи часами разговаривал с ними наедине, так что нам просто некогда было поболтать с братом.
Похороны больше нельзя было откладывать, и они состоялись в первое утро нового года. Было на редкость холодно, когда процессия поднималась по склону холма к церкви Святой Марии, откуда проследовала на кладбище. В третий раз я совершала этот путь — сначала провожая моего возлюбленного, потом пустой гроб человека, который теперь оказался мне не отцом, и, наконец, маму. Скоро настанет и мой черед.
Мы прошли мимо могилы Бартоломео. Он улыбнулся мне с фотографии на памятнике, совсем еще мальчишка. Как забавно: он останется юным, а я состарюсь. Какой странной парой мы бы теперь стали, подумала я.
Процессия остановилась возле участка семьи Фьоре. Земля возле пустой папиной могилы уже была разрыта — поджидала маму.
Падре Франческо приступил к своим обязанностям. Он хорошо заработал, отпевая тех, кого я любила.
— In nomine padre, filii et spiritu sanctus…[29]
Луиджи нанял профессиональных певцов, приехавших из Агридженто, и под пение «Ave Маriа» гроб опустили в могилу.
На обратном пути процессия распалась на группы по двое-трое. Говорили о том, о чем обычно говорят после похорон. Я оказалась рядом с Луиджи. К счастью, нас никто не слышал. Зычный голос барменши из Лингваглоссы раздавался где-то вдалеке.
Мне было о чем спросить Луиджи. Из всех братьев он скорее всего мог знать правду.
— Луиджи, мама успела немного поговорить со мной перед смертью.
— В самом деле? — переспросил он с американским акцентом.
— Да.
— Ну, и что же она сказала?
— Было трудно разобрать, она очень неровно дышала, была при смерти. Но я уверена, что она сказала, будто бы папа — не мой настоящий отец.
— А, значит, она все-таки тебе призналась.
— Это что, правда?
— Да, правда.
У меня было такое ощущение, словно меня ударили кулаком в живот, точно под грудной клеткой. Я чуть не задохнулась. Значит, это правда. Я наивно надеялась, что Луиджи скажет, мол, перед смертью у мамы помутился рассудок и она просто все это выдумала.
— Я понимаю, Роза, для тебя это удар, но это правда. Ты действительно появилась на свет не от семени Филиппо Фьоре.
— А ты знаешь, кто мой настоящий отец?
— Конечно, я кое-что слышал. Папа всегда считал тебя своей дочерью. Он свято в это верил. Скорее всего, он вообще ни о чем не знал, даже не догадывался. Ты, без сомнения, была его любимицей. Скажи, ты уверена, что через столько лет действительно хочешь узнать правду?
— Конечно, хочу. Мне это необходимо. Назад пути нет. Говори, кто это.
— Вот как все получилось. В молодости наша мама была страстной женщиной. Обожала общество мужчин. Это не значит, что она не любила папу. Вовсе нет. Просто в те годы ей было трудно устоять, если мужчина оказывал знаки внимания. Впрочем, для нее это ничего не значило. Совсем ничего. Просто физическое удовольствие.
— Так кто же это? Не мучай меня, Луиджи.
— Да, да. Я как раз подхожу к самому главному. Просто объясняю, в чем причина.
— Луи! — взмолилась я.
— Хорошо, будь по-твоему. Это священник.
— Падре Франческо?
— Да.
— Мой отец — падре Франческо?
— Да. Извини, что вот так обрушиваю на тебя эту новость, но ты сама меня вынудила. Всем нам это совершенно безразлично. Ты все равно наша маленькая сестренка.
Падре Франческо, священник-извращенец. Я не могла в это поверить. По телу побежали мурашки. Луиджи отстал, чувствуя, что мне нужно побыть одной, переварить неприятную новость. Нет, этого не может быть. Тут какая-то ошибка. Священник был мне отвратителен. Я его всегда не любила, особенно после того, как умер Бартоломео и он надругался над моим доверием, отказал мне в заступничестве церкви и онанировал, слушая мой рассказ. С тех пор я не перемолвилась с ним ни словечком и отвернулась от церкви, которую он представлял. Оказаться дочерью такого человека — что может быть ужаснее? А тот, кого я всегда считала отцом, — добрый, родной и тихий Филиппо Фьоре — всего лишь рогоносец. А вдруг он ненавидел меня, живое свидетельство измены своей жены?
Поначалу я хотела, расспросив об отце, не останавливаться на достигнутом и узнать у Луиджи, что он знает про Англичанина. Но я была слишком потрясена и других новостей попросту бы не выдержала. По дороге на fattoria я слышала позади себя дробный топот близнецов. Я обернулась, и они нагнали меня, смущенно улыбаясь.
— Роза, нам нужно тебе кое-что сказать. Порадовать тебя в этот скорбный день. Мы хотим, чтобы ты узнала это раньше всех. Мы скоро станем отцом.
— Ой, мальчики, как здорово! Я так за вас рада. За всех троих. — Я старалась изобразить счастье, но получалось плоховато: очень уж хотелось закричать и вопить долго-долго.
— Спасибо. Мы сами узнали только сегодня утром. Бьянкамария Оссобуко носит ребенка. Нашего ребенка. И неважно, кто из нас отец. Этого не узнаешь, и потом, мы ведь одно целое. Он будет нашим ребенком. Доктор говорит, у него есть все шансы родиться нормальным. Если будет девочка, мы назовем ее в твою честь.
— Я польщена. И очень за вас рада, честное слово. Нам так нужны хорошие новости, ведь в мире столько горя.
Близнецы заковыляли прочь — поделиться радостью с остальными братьями. Как бы возмутилась мама!
Шлюха носит под сердцем дитя. А вдруг ребеночек унаследует отцовское уродство? Эта мысль тяжким грузом давила мне на плечи.
Вскоре мы добрались до дома, я приготовила чай и подала его в переднюю гостиную. Перекусили ветчиной из мяса той самой свиньи, хлебом и разными соленьями. Ели без удовольствия: ветчина напоминала о дне маминой смерти. Одна барменша из Лингваглоссы съела столько, что могла и занемочь. Дальние родственники и знакомые лишь слегка перетупили. На столе был еще и холодный фазан, а на десерт — яблочный пирог с айвой. Как только все разошлись, я убрала посуду и легла спать. Нужно было о многом подумать. Горький выдался денек.
На следующее утро Луиджи и барменша из Лингваглоссы уезжали в Штаты. Когда они уже садились в автомобиль, чтобы отправиться в аэропорт, я вдруг решилась: сейчас или никогда. Нужно спросить Луиджи, что ему известно об Англичанине.
— Он плохой человек, Роза. Мне не понравилось, когда я услышал, что ты с ним связалась. Никуда негодное отребье, вот он кто. Поэтому я его устранил.
Шофер завел мотор.
— Устранил? — переспросила я. ничего не поняв.
Машина тронулась с места. Я шла рядом с открытым окошком. Все стали махать им вслед.
— Мне пришлось убрать его, — услышала я слова Луиджи сквозь прощальные крики и рокот мотора. — Больше ты его не увидишь.
Я уже не могла угнаться за автомобилем.
— Ты хочешь сказать, что он мертв? Ты убил его? — закричала я вдогонку. Но было поздно, Луиджи уехал. Больше я с ним не виделась. Год спустя его нашли в подземном гараже с пулей в черепе. Но я опять забегаю вперед.
Я поспешила на кухню и замесила тесто для хлеба к ужину. Итак, мой брат убил моего возлюбленного. Отличное начало дня.
Я месила, месила тесто с такой силой, что преклонного возраста стол ходил ходуном. Мама умерла, священник — мой отец, брат убил моего любимого. Впервые в жизни я испугалась за свой рассудок. И вдруг почувствовала, что все валится из рук. Мой кулак, чвакнув, упал в тесто. Какие еще испытания готовит мне судьба?
Итак, мое предположение верно: подручных Луиджи интересовала не я, а Англичанин. Но почему? Зачем?
Откуда Луиджи о нем узнал? Это может означать только одно: Англичанин был как-то связан с мафией. В конце концов, Луиджи так и сказал. Но что могло быть между ними общего?
Почему Луиджи назвал Англичанина никуда не годным? Что он о нем знал, чтобы составить такое мнение?
Я частенько размышляла над словами Англичанина: что он не скажет мне, куда уезжал из Палермо, когда убили Крочифиссо, и чем там занимался, «для моей же собственной безопасности».
Он сказал: когда опасность минует, он мне все расскажет. Ясно, что это не может быть связано с написанием кулинарной книги. Как жаль, что я тогда не надавила на него, не заставила признаться. Но я была так влюблена, что соглашалась со всем на свете.
Теперь я уже ничего не узнаю: мой брат убил Англичанина. От Луиджи не добьешься ни слова, даже если я смогу найти его в другом полушарии. А еще я знала, что, даже если сойду с ума от всего этого, Англичанин все равно не вернется.
Он мертв. Я давно это чувствовала. Сердце подсказало. Пропавшие никогда не выживают. И все-таки, вплоть до сегодняшнего дня, когда я узнала правду, я тешила себя глупыми надеждами на чудо. Мечтала о том, что когда-нибудь, пусть очень нескоро, мы снова будем вместе. Теперь не осталось даже мечты. Он мертв. Такой живой и полный жизни человек умер. Я силилась представить это, но ничего не получалось. Старалась вообразить себе его труп, чтобы поверить. Разве можно, как пламя свечи, загасить такую сильную жизнь, которая была в нем? Я не могла с этим смириться. И ненавидела Луиджи. Я била тесто так, как будто это лицо моего брата. Со смерти Бартоломео я ни разу не месила тесто с таким остервенением.