Преданный друг
![Преданный друг](/uploads/covers/2024-01-20/predannyj-drug-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Юлия Леру
- Жанр: Современные любовные романы
Читать книгу "Преданный друг"
ГЛАВА 10. НИКА
Егор не сказал, что все еще любит меня, но я этого и не ждала. Предательство, которое мы с Лавриком уже в какой-то мере пережили, ему еще предстояло пережить, и теперь, зная, он имел полное право не говорить с нами до конца моей жизни.
Но пусть я не знала, захочет ли видеть меня Егор, я должна была попытаться. Теперь, когда он знал всю правду, знал, что случилось на самом деле, я должна была если не заслужить, то хотя бы попытаться заслужить его прощение.
Хотя бы сказать ему, чтоявсе еще его люблю.
Говорят, люди меняются с течением времени: застенчивый может стать острым на язык, лентяй — вдруг начать усердно трудиться, гуляка и фат — остепениться и стать примерным семьянином.
Со мной этот номер не сработал. Застенчивость и робость, мои неизменные спутники, никуда не делись за эти годы, и отчасти поэтому я с такой готовностью посвятила себя заботам о сыне.
Мне было хорошо с ним вдвоем.
Мне было неуютно с людьми, с кучей народу, которая постоянно ошивалась в нашем доме в год, когда дела у Лаврика ощутимо пошли в гору, и Заза Гедевановна в первое время даже обижалась тому, что я не даю ей Олежку на выходные, а предпочитаю проводить их с ним сама.
— Я скучаю без него, мама, — сказала как-то я, и на лице ее отразилось искреннее недоумение.
— Так приезжайте оба. У меня место найдется для всех.
Лаврик купил матери квартиру в Оренбурге, справедливо рассудив, что мне будет нужна помощь, и Заза Гедевановна теперь жила на соседней улице в новостройке. Ее квартира была больше нашей в два раза, но Лаврик настоял: маме нужна библиотека, и она следит за собой, значит, нужен тренажерный зал, и пусть дышит воздухом, значит, нужен балкон побольше.
Мой Олежка был только рад побегать босиком по просторной бабушкиной квартире, и иногда целыми днями носился вокруг нас, рассыпая горошины веселого смеха, заставлявшего улыбаться и нас.
Заза Гедевановна была строгой матерью и не давала Лаврику спуску, и одновременно — самой нежной бабушкой в мире, которая позволяла Олежке творить все, что пожелается, если это было безопасно.
— Смотри, Ника, — показывала она мне фотографии Лаврика. — Одно лицо с Олегом.
И Олег правда был одно лицо с Лавриком, вот только характером с возрастом все больше стал походить на меня. Он чувствовал себя уверенно только в компании самых близких людей и детей, но боялся и сразу замыкался в себе, стоило появиться рядом чужому взрослому.
Егор не стал исключением.
Еще и поэтому я думала целую неделю, еще и потому, расхаживая по комнате и глядя на своего сына, прилежно складывающего какую-то замысловатую конструкцию из «лего», снова и снова напоминала себе о том, что в конечном итоге Лаврик сказал все правильно.
Жизнь нашего мальчика была только нашим делом. Судьба ребенка не могла быть ставкой в игре жизни... а что если бы Егор возненавидел моего ребенка, напоминание об измене? Что если бы он расстался со мной сам, и мне пришлось бы растить ребенка одной, потому что Лаврик в это время уже нашел бы себе в Оренбурге девушку и захотел бы создать свою семью не по долгу чести, а по любви?
Мы с Лавриком очень быстро поняли, что не подходим друг другу в постели. Возможно, причиной была наша дружба, но, занимаясь с Лавриком сексом, я чувствовала себя... неуютно. Как будто делаю то, за что мне должно быть стыдно.
При мысли о сексе с Егором меня бросало в жар.
У нас ведь ничего не было. Так и не случилось, хотя той ночью в палатке его руки оказались под моей футболкой, а мои — под его, и после череды лихорадочных поцелуев его губы закончили свое путешествие на моем животе...
Я думала тогда, что еще немного — и просто умру от любви к нему, от желания, проходящего электрическими волнами прямо по моему позвоночнику, заставляя пальцы ног поджиматься, а волосы на затылке — вставать дыбом.
Но у насничегоне было.
— Мам, я уйду ненадолго, — сказала я маме, решительно оправляя перед зеркалом платье и забирая волосы в хвост.
Встретили меня неласково.
***
Наши родители по-разному восприняли наши с Лавриком отношения и желание пожениться побыстрее. Заза Гедевановна, конечно, все поняла, но не стала вмешиваться в деламужчины, которым всегда являлся для нее в первую очередь ее сын. Она подыскала мне в Оренбурге хорошего врача, и мы с ней шаг за шагом прошли весь путь от первого УЗИ до самых моих родов, которые принял другой подысканный Зазой Гедевановной хороший врач.
Папа был болен, так что моя мама сходила с ума и ломала руки одна. Почему я выхожу замуж так быстро, почему я поругалась с Егором, как же так вышло, что в дом я приводила одного, а сама ухожу жить совершенно к другому?
— Никуш, ну сядь, ну поговори ты с нами, — умоляюще просила она, пока я резала капусту в салат.
Убиралась в доме.
Развешивала постиранное белье.
Кормила собаку.
— Мам, так надо.
— Да что значит «так надо», мы — твои родители, мы хотим, чтобы у тебя все было хорошо!
— Мам, не переживай, пожалуйста, еще и из-за меня, — гладила я рукой ее худенькое плечо. — У нас все будет хорошо. Я выйду замуж за Лаврика.
— А Егор?
— Мы с Егором расстались, мам. Он в прошлом.
— Ника... — начинала она, пытливо заглядывая мне в глаза, но я уходила от ответа и ее взгляда и не позволяла ей продолжать разговор.
Мама «поймала» меня уже на позднем сроке беременности, когда приехала к нам в гости на праздники под Новый год. Конечно же, вся деревня была в курсе, и, конечно же, кумушки уже подсчитали, что забеременела я летом. Наверняка был в курсе и Егор.
— Ты изменила Егору, Ник? — спросила она неожиданно, когда мы готовились к празднику и резали с ней на кухне салаты. — Поэтому вы расстались?
И я хотела что-то ей сказать, как-то объяснить, но не смогла и просто разрыдалась, упав маме на грудь. Она гладила меня по волосам, прижимая к себе и целуя в макушку, и повторяла, почти беззвучно, одну и ту же фразу:
— Ох что же ты натворила, милая, что же ты натворила...
Мама Егора, Ульяна Алексеевна, меня возненавидела. Если раньше она могла встретить меня улыбкой и пригласить зайти на чай, то после нашего бесславного побега, после того, как мы разбили сердце ее сына, и я, и Лаврик был вычеркнуты из списка близких семье Ковальчуков людей.
Однажды во время моего короткого визита в деревню я и папа Егора столкнулись на рынке лицом к лицу. Он окинул меня ледяным взглядом и отвернулся, и я, краснея и спотыкаясь, побрела прочь, когда метко брошенное вслед слово «вертихвостка» ударило меня в спину и едва не сбило с ног.
Я была рада тому, что мы переехали в Оренбург. Жить в деревне я бы не смогла.
Я подошла к забору дома Ковальчуков и остановилась, заметив, что машины Егора у дома нет. Конечно, он и не обязан сидеть дома целыми днями, а может, вообще сегодня работает... Я уже почти развернулась, чтобы уйти — и понимая, что сил для нового визита буду набираться еще неделю, — когда ворота открылись, и со двора вышла Ульяна Алексеевна.
Увидев меня, она остолбенела. Уставилась на меня. Сжала пальцы, цепляясь за подол платья, словно чтобы не вцепиться вместо этого мне в лицо.
— Ника. — Имя звучало холодно.
— Здравствуйте, — сказала я робко.
— Здравствуй. Ты к нам?
— А Егор... — Я сглотнула комок в горле, когда взгляд Ульяны Алексеевны стал колючим. — Егор дома?
— Дома. Но тебе здесь не рады.
Она встала так, чтобы заслонять ворота — птица, защищающая свое гнездо, мать, готовая защищать своего сына. Я ее понимала. Теперь, будучи матерью, я ее понимала, и наверняка испытала бы огненную ненависть к женщине, которая причинила боль моему сыну, но...
— Я хочу с ним поговорить.
Ульяна Алексеевна не повела и бровью.
— Я слышала, ты развелась.
Значит, его мать знала о том, что я здесь.
— Да, — сказала я.
— Ты об этом пришла сообщить?
— Нет.
— Тогда зачем ты пришла? Он тебе не будет рад, Ника. Ты уж мне поверь.
Я опустила взгляд.
— Я знаю. — Отступила, но заставила себя остановиться и попробовать снова, попробовать хотя бы еще раз. — Я знаю, я виновата перед вами, Ульяна Алексеевна, перед Егором виновата, и я хотела попросить у вас и у него прощения...
— Прощения, — сказала она. — Спустя пять лет.
— Ульяна Алексеевна, — снова начала я, чувствуя, как покидают меня силы и доставая из кармана письмо — последний, запасной вариант, на который я надеялась больше всего, ведь далеко не была уверена в том, что смогу поговорить с Егором с глазу на глаз. — Я не зайду в дом, вы правы, Егор будет мне не рад, но, пожалуйста, передайте тогда ему вот это.
Я протянула руку с письмом, но Ульяна Алексеевна даже не пошевелилась. Только посмотрела на меня взглядом, в котором тлело презрение, кивнула и сказала:
— Ты всегда была такая. Тихушница. Показательная скромница, этакая милая девочка с невинными глазками и звонким голоском. Я знала, что ничего хорошего ты ему не принесешь. Я предупреждала его, а он не слушал. «Ника, Ника, Ника» — как наваждение, он только о тебе и говорил, только и думал о тебе, а ты... Ты даже не представляешь, как глубоко ты его ранила. Не знаешь, сколько боли ты и Лаврик причинили моему сыну.
Слезы текли по ее лицу, катились по щекам, капали на шею.
— А теперь ты пришла просить прощения, потому что у тебя не сложилась личная жизнь?
— Нет, — начала я, мотая головой, — это не...
— Не вышло с одним другом, решила снова попробовать с другим? — Она вырвала у меня из рук письмо и разорвала его на мелкие части, и бросила мне в лицо. — Уходи. Я не позволю тебе снова сделать больно моему сыну. Уходи, Ника, по-доброму тебя прошу.
Я молча ушла.