Коммунальная опера
![Коммунальная опера](/uploads/covers/2022-10-24/kommunalnaya-opera-8.jpg-205x.webp)
- Автор: Владимир Вестер
- Жанр: Современная проза / Городское фэнтези
- Дата выхода: 2019
Читать книгу "Коммунальная опера"
– Не стоит, мужик! Завязывай махать! Об асфальт разобьешься!
Событие необычное не происходило. Вместо него со звоном подходил трамвай. Кричавшие срывались с места, дружно садились в трамвай и на нем уезжали, а мужчина возвращался в комнату. Там он отвязывал крылья, ставил их аккуратно перьями к стенке шкафа, затем снимал пиджак и садился за стол читать свежую газету.
Еще немного потерев пальцем картинку, Клюев оставлял в покое несостоявшегося воздухоплавателя и шел смотреть, как сосед и писатель, Петр Павлович Бочкин, жарит в кухне яичницу.
Сосед приветствовал его своим обычным возгласом: «А-а! Вот и юный хозяин страны!» После чего тупой стороной ножа разбивал третье по счету куриное яйцо с синим клеймом «II сорт» и ловко выплескивал его содержимое на горячую сковородку. Проследив за этим «фокусом с яйцом», Клюев приветствовал соседа:
– А-а! Петр Палыч! Давненько с вами не встречались!
– Да уж, – говорил Петр Палыч, – лет восемь, поди.
– А это много или мало? – спрашивал Клюев.
– Для кого как, для кого как… Это, как внутренне каждый гражданин устроен. От этого все и зависит. Например, мне, чтобы написать «Декамерона», восьмилетнего отрезка времени чрезвычайно мало и, чтобы скопить денег на поездку в Теплую Страну Грез, тоже мало. А чтобы отвезти готовую рукопись в издательство, вполне может хватить.
– Вы свои рукописи на трамвае возите?
– Откуда ты знаешь?
– Не знаю, откуда.
– Тогда твоя правда, юный хозяин страны.
С этими словами Петр Палыч схватывал носовым платком горячую ручку сковородки и бережно уносил сковородку с ручкой к себе в комнату. А Клюев выходил из кухни и шел дальше.
Впрочем, то, что в тот день ему на глаза попался Бочкин, было делом случайным. Мог попасться кто-то другой. Например, тот, кто в кухне ничего не жарит, а только тем и занят, что в комнате у себя привязывает крылья к пиджаку, а затем отвязывает. Тем паче, что если бы Клюев не пошел в кухню, разделенную на две части чьим-то огромными фиолетовыми штанами, то вообще бы никакого Бочкина не увидел. Зато он бы тогда заглянул в коммунальную ванную и увидел там их соседку, вагоновожатую. Он до этого никогда не видел голых вагоновожатых и страшно хотел посмотреть. К тому же, по квартирной информации, соседка была не просто голой, она была еще и рыжей. И жутко красивой. В комнате у нее радиола по вечерам пела и висел абажур с бахромой. Какие-то военные люди в парадной форме входили вечером в ее дверь, а утром из нее выходили в той же форме….
За это она еще больше нравилась Клюеву. Он даже хотел подарить ей меховую шубу, о которой соседка рассказывала маме, но мало себе представлял, как это делается. В одном был уверен: если бы он с этой шубой случайно зашел в ванную комнату, то тогда соседка вышла бы из пены и сказала: «А-а! Вот и юный хозяин страны!» А он бы смутился и явно невпопад сказал: «А-а! Давненько с вами не встречались!»
С шубой он не вошел. Он и без шубы не вошел. Дверь в ванную комнату была плотно закрыта. Вода там лилась, и кто-то женским голосом пел: «Я встретил вас и все былое». Но увидеть певицу живьем возможным не представлялось.
Это обстоятельство Клюев выяснил, проходя мимо и подергав металлическую ручку. Ручка оказалась крепкой; щеколда с обратной стороны еще крепче. Настойчиво постучать в дверь он собирался, но раздумал. Вместо этого, он влез на сундук и стукнул кулаком по медному тазу, висевшему на стене. Таз отозвался долгим звуком, похожим на «бу-у-ум». После чего из ближайшей двери высунулась голова тети Маши в бигуди и громко сказала:
– Я вот все твоей маме скажу.
На это он хотел громко свистнуть, но свистнуть у него не получилось, и он сказал:
– Я, теть Маш, по тазу не зря ударил. Хотите еще раз?
– Я вот тебе ударю!
– Зря вы так, теть Маш. Я же не просто так. Я из-за моей любви к музыке по тазу ударил.
Вскоре после встречи с головой тети Маши он снова пришел в кухню, где знакомое дневное солнце проглядывало сквозь ткань фиолетовых штанов. Трудно сказать, зачем там снова находился Бочкин. Видимо, чайник на газу грел.
С Петром Палычем он снова поздоровался, после чего совсем уж было из кухни ушел, однако в последний момент остановился и спросил:
– Как дела, Петр Палыч? Вы вашего «Декамерона» отвезли?
– Куда?
– В Теплую Страну Грез.
– А это где?
– Это если на трамвае ехать на самый дальний юг… от Москвы.
– Точно?
– Точно. Вы сами мне говорили.
– Нет, юный хозяин страны, пока не отвез.
– А почему?
– Полета фантазии не хватило, – негромко признался сосед.
– Ну раз такое дело, жду вас завтра в двенадцать ноль-ноль.
– И где же ты меня будешь ждать?
– У входа в чулан.
– В том конце коридора? – Бочкин показал рукой направо.
– Нет, в том. – Клюев показал рукой налево.
– А в чем приходить?
– В пиджаке.
– А что будем делать?
– Тренироваться.
– И как же мы будем тренироваться?
– Ну как… Как нормальные люди. Я вам буду картинку в книге показывать, а вы мне будете говорить, кто это такой на ней нарисован.
Состоялась ли тренировка или не состоялась, в чулане налево или в том, что направо – такая же неопределенная определенность, как и все остальное. Единственное, что известно – это, как всегда, то, что не очень известно, хотя теплые человеческие грезы могут что-нибудь иногда подсказать. И на деревянном коне с оторванным ухом не так уж трудно доскакать до того дня в том далеком августе, когда из окна на пятом этаже, несмотря на громкие, испуганные крики снизу, вылетел человек. Он был в лучшем своем пиджаке. К пиджаку были привязаны крылья. Но руки его не были сложены на груди. Они были крепко прижаты к нагрудному карману, чтобы из него в полете не вылетела металлическая расческа.
А по поводу «Пособия по воздухоплаванию» надо сказать, что оно, спустя много лет, превратилось совсем в другое пособие под названием странным и мифологическим – «Необычный случай с Петром Палычем». Приобрести его пока еще нигде нельзя, но говорят, что скоро будет можно.
Жизнь художника
Художник умер в четверг. За год до кончины он поселился в маленькой, как сундук, комнате с овальным окном, в самом конце коридора.
Фамилия художника была Печенкин.
Ни в одной книге Клюев не мог найти такой фамилии. Молчали о Печенкине газеты. В тот год Клюев впервые в жизни попросил маму выписать несколько газет. Она согласилась:
– Ну, ладно, давай выпишем. А вдруг не повредят?
Тем временем в мире творилось всякое. Какие-то вооруженные до зубов заграничные бандиты напали на страну вековых пальм и гигантских глиняных изваяний. Это отразилось в длинной квартире всплеском тоски и безверия. Всплеск оказался настолько сильным, что огромные фиолетовые штаны, висевшие на веревке в кухне, с этой веревки куда-то пропали. Соседи стали говорить, что это новый жилец их упер: «чтобы использовать в творчестве».
Правдой это было или нет, Клюев мог только догадываться. Однако из газет он уже знал, что талантливому художнику штаны не нужны: и так может жить.
Однажды Печенкин вошел в квартиру и, некоторое время походив в молчании по коридору, произнес:
– Совсем раздевают, сукины дети!
И с размаху ударил кулаком по тазу на стене.
На следующее утро он привел домой натурщицу. Точнее, какую-то тетю в телогрейке. В тот день Клюев хотел что-то нарисовать на бумаге, но вышло что-то странное. Он так и не смог определить, что у него получилось, и с чувством надежды на лучшее лег спать. Ночью кто-то брал его за руку и говорил:
– Не покушайтесь на страну изваяний!
Натурщица, которую привел Печенкин, кого-то ему напоминала. Кажется, он видел ее в кино. Или в жизни. Она представляла из себя женщину упитанную, жизнерадостную, но без передних зубов. Она мыла стаканы из-под томатного сока в кафе под тентом. Этот сок имел привкус железа. Мама запрещала Клюеву его пить. Она утверждала, что от этого сока в желудке могут появиться гвозди.
Волею судьбы Печенкина звали Василием, отчество у него было Иванович. Внешне он напоминал известного красного командира, большого друга революции. На этом сходство заканчивалось и начиналась разница. Эта разница состояла в том, что Печенкин наверняка бы стал академиком искусств, если бы написал эту натурщицу классически. То есть в грязном халате и без передних зубов. И заключил бы холст в золоченую раму размерами с парадную дверь. Тогда бы Печенкина выставили в музее, и, чтобы поглядеть на его картину, стояла бы длинная очередь, как за советским ситцем, и, если бы дело было зимой, то у всех бы замерзли ноги. Об этом бы написали в газетах, снабдив сообщение заголовком:
«Событие в стране человеческих грез!»
Но он почему-то ее не написал. Он стал пить с натурщицей водку, запивать ее томатным соком и есть отдельную колбасу, лежавшую на серой бумаге. Выпив, они громко говорили про Египет, причем в это слово натурщица вместо «г» вставляла «б». Страна, которая получалась в результате этого превращения, Клюеву известна не была, но он подозревал, что и она существует. Причем где-то рядом. Подтверждением этой догадки явилось то, что ночью в комнате художника упали трое: он сам, его натурщица и деревянная табуретка.
На другой день из кухни исчезли огромные фиолетовые штаны. А вместе с ними и натурщица в телогрейке.
Печенкин после этого двое суток не показывался из своей комнаты. Из-за двери слышен был только его голос: «Эх, товарищ Сталин, вы хоть и большой ученый были, а Клаву мою уберечь не смогли!»
Вышел он из комнаты на пятый день, бритый и в белой рубашке с воротником значительно менее белом. Одеколоном пах, как автоматический пульверизатор в ГУМе. В кухне всем сказал, что пошел оформлять государственный заказ, и ушел. А вечером привел натурщика: высокого сутулого дядю в бороде и сапогах. Этот дядя натужено кашлял, а Печенкин кричал, что он теперь напишет серию портретов для праздничной выставки на Центральном телеграфе. Но поразительно то, что он так и не сделал набросков с этого дяди.
Прошло еще два месяца. За это время мимо Клюева прошла в комнату художника толпа натурщиков и натурщиц, и все они были похожи на тех, самых первых.
Потом четверг наступил, так и не отмеченный в прессе, и Клюев, по своему обыкновению, ходил в кино. Наверное, он пришел домой слишком поздно. Печенкина уже вынесли. То место, куда его вынесли, называлось странно: «погост». Клюев думал, что туда все рано или поздно отправляются погостить. Будь ты художник или еще кто. Отличие только одно: за гробом художника всегда пойдет какая-нибудь натурщица в телогрейке. Ведь он завещает ей все, что не вышло создать. Загадочное и большое.
Приключение с рыбой
До сих пор очаровательна давняя каменная улица, на которой и теперь так много прохожих, что трудно их сосчитать. Эти прохожие, пихая друг друга, садятся в трамвай, и самое незабвенное, что поездка на трамвае когда-то стоила три медных копейки. Сохранилась и мягкая привлекательность пыльных листьев на деревьях, газетного киоска, небольшого памятника знаменитому Изобретателю Колеса и той непротяженной вывески на магазине, которую можно было прочесть, если влезть с ногами на подоконник.