Коммунальная опера
![Коммунальная опера](/uploads/covers/2022-10-24/kommunalnaya-opera-8.jpg-205x.webp)
- Автор: Владимир Вестер
- Жанр: Современная проза / Городское фэнтези
- Дата выхода: 2019
Читать книгу "Коммунальная опера"
Затем он прошел по улице до их подъезда, поднялся к ним на пятый этаж и позвонил в дверь. Ему открыл сам Клюев и сказал: «Ма, к тебе человек с предложением пришел». – «С каким еще предложением?» – крикнула из комнаты мама. – «А с таким. Сокровенным». Тут мама могла сказать: «Ну теперь его за уши оттащишь», но почему-то не сказала. А дядя тоже мог сказать: «Меня, извините, и за ноги не получится!», однако тоже не сказал. Зато он, поставив свой портфель в начале комнаты под вешалку, достал расческу в латунном футляре и ловким движением вынул ее из футляра. Как следует ее продув, он стал причесываться перед зеркалом, хотя и так был очень красивый.
А потом они все вместе сели за стол и стали пить чай с самыми хорошими конфетами, и на фантиках несколько медведей жили в лесу, а несколько обитали во льдах большого северного океана. И дядя тогда улыбался Клюеву. Он улыбался честно, открыто и говорил: «Ну, если бы не малец, я бы сам в жизни не пришел. А то так я из трамвая высадился и не сразу сообразил, куда мне самому идти. А дай-ка, думаю, пойду сам по улице, в брюках, летней рубашке, сандалетах и с портфелем. Иду и вдруг вижу: вот дом такой-то постройки из промышленного кирпича. А кто в этом доме живет? Наверное, человек в матросской бескозырке. А как фамилия это человека? Его фамилия Клюев. А мама у него есть? Да, у него есть его красивая мама, с большими влажными глазами и волосами каштановыми при свете дня. Так, значит, что получается, если у меня такие пристальные наблюдения? Из них получается, что надо зайти в этот дом и по лестнице подняться на пятый этаж. Вот я и пришел».
А могли они все вместе с этим мужчиной, который пришел, поехать к бабушке: этот мужчина, мама и Клюев. Мама в «премиальных» туфлях, мужчина с портфелем из животной кожи, а Клюев в матросской бескозырке с надписью «Речной флот». Они вышли все втроем из дома и просто поехали. Сперва на трамвае, потом на метро. И он вез на коленях свой «телескоп» в двухцветной коробке, к которому дядя пообещал подарить специальную насадку, чтобы из больших окон можно было не только разглядывать маленьких птиц, но и понимать их пернатую оперу. И у бабушки он снова в него смотрел, но теперь уже не на трамвайную остановку, которую из-за известной кривизны обстоятельств, видеть не мог, а просто на небо, как настоящий астроном. Может быть, в этом и состояло его давнишнее задание по связи оптических эффектов с обычной жизнью. Кто знает? Под небом полудня все может быть и все бывает…
Свинья серебра
В красивой глиняной свинье с фиолетовыми ушами и прорезью на спине накопилось ровно шестьдесят два рубля 20 копеек. Клюев это откуда-то знал, но никому об этом не говорил. Держал сумму в тайне. Лишь волшебными вечерами, когда в окружении артистов с птичьими головами лежал у себя за шкафом, он думал:
«А вдруг там меньше? Мама что скажет? А бабушка?»
Стоит сказать, что хозяином глиняной свиньи Клюев не был. Ее хозяином был совсем другой человек, сосед по квартире Бочкин Петр Палыч. Тот самый, который давно уже мечтал в Теплую Страну Грез поехать. Он даже придумал себе подходящую кличку для загранпаспорта: Джованни Боккаччо. Как раз Боккаччо входил в моду, не считая, естественно, однобортных пиджаков. Странное и весьма захватывающее произведение этого Джованни читали во всех городских трамваях, а соседи в кухне почему-то перемигивались и негромко шутили: «А как он ее у бочки-то, а? Вот итальянцы! Э-по-хально!»
А Бочкин…. Ну что? Он и в самом деле мечтал поехать в эту страну, которую при Клюеве еще и Италией называл. Целых два года такое желание испытывал. И все два года копил деньги на билет. Каждый день он приходил с работы, жарил в кухне яичницу на растительном масле, а потом бросал в прорезь в свинье двадцать копеек. А когда бросать было нечего, он ничего не бросал. Зато делал вид, что бросает. Кроме этого, он время от времени тряс свое серое из ратина пальто с большими накладными карманами и, если ничего существенного из него не вытрясал, то становился на колени и светил спичкой под кроватью. Затем, поднявшись, он тихо кричал на какой-то портрет, висевший в его комнате; потом разворачивался и шел к свинье, нагловато возвышавшейся на комоде. Он долго стоял перед ней, тускло сиявшей своим розовым кустарным боком, и любовался ее таинственной глиняной красотой. И все его лицо дышало радостью и надеждой.
А Клюев под дверью соседа стоял. Он тоже дышал радостью и надеждой. Ему казалось, что небольшому Бочкину с лицом круглым, как обеденная тарелка, этому выдающемуся хозяину рыночной свиньи, самое место в Италии, которую он, наверное, для себя придумал и назвал Теплой Страной Грез. Ему, таким образом, нигде места нет, а в такой стране есть. Вот и мама говорила, что там как раз его не хватает. Туда не ходят трамваи, но зато отправляются поезда, летают самолеты и плавают корабли. Все они бывают самые разные. Кроме поездов. Они те же самые, которые во сне гудят на далекой неизвестной станции. И вот если Петру Павловичу разрешат… Он спросит разрешения у своего начальника по фамилии Борзой… Так что, если он купит туда билет, то это будет справедливо. Ведь в Италии, как утверждают жильцы в их густонаселенной квартире, в наличии имеется все самое замечательное. Там теплые ночи, много фонтанов и монахов. Там никто не работает, но зато все поют.
И со временем, несмотря на всю наивность представлений, Клюев тоже захотел поехать в эту страну. И во все другие страны, о которых по радио говорили, что все они есть на обычном географическом глобусе и вместе с ним умеют крутиться. Он ведь пока никуда не ездил, разве что в гости к бабушке. У бабушки он ел суп, пил чай, а еще разглядывал в окно маленьких птиц. Так что в Италию он поехать очень захотел. И не в Италию. Ему стало казаться, что он больше всего на свете любит бывать там, где поют. Громко и хором. Как в опере. Или в кино. А что до фонтанов, то он и их давно любит. Особенно их веселые разноцветные струи. Ну, и монахов. Он, правда, не видел их никогда, поэтому спрашивал у мамы: «А кто такие монахи?» Мама ему отвечала: «Это такие приезжие во всем черном». «А шляпы?» «Конечно, и шляпы!» И Клюев думал, что монахи – это такие приезжие в черном, которые когда-то (до революции) жили на одном хлебе и воде, не ездили на трамваях и прятались от посторонних глаз за высокой каменной стеной. Там они с огромной пользой для всех мастерили воздушных змеев, водяные мельницы, глиняных свиней, а также еще придумывали бумагу и порох.
Такие незримые нити протягивал Клюев к Бочкину, а дальше – в какую-нибудь теплую страну громких оперных песен.
И вот наступил тот день. Месяца через два после августа. Тот самый день с дождем на всех остановках и низким серым небом. Фонари тогда зажглись рано, а окна в домах еще раньше. К вечеру пошел большой мокрый снег.
Но почему-то в тот вечер Бочкин с работы долго не приходил. Он давно уже должен был прийти, а все никак не приходил. Ну, а когда пришел, весь мокрый и прохладный, то встретил Клюева. Тот стоял у двери соседа и ждал. Покосившись на него, сосед о чем-то задумал, затем объявил:
– Сегодня в двадцать нуль-нуль. Заходи, юный хозяин страны. Жду!
И скрылся в кухне жарить яичницу.
Клюев пошел к себе и стал исправно дожидаться двадцати нуль-нуль.
…Когда он пришел к соседу, то прямо от двери увидел Бочкина, стоявшего в пальто у комода. Сосед глядел куда-то вдаль, где не было за окном ничего, кроме огромных электрических букв, бежавших по крыше большого темного здания.
– Ну, юный, молоток принес? – скорбно спросил Бочкин.
– Нет, не принес, – сказал Клюев.
– Тогда бегом к бабе Дусе, – трагически сказал сосед. – Она даст. Даст, старуха! Даст…
Минуты через две Клюев вернулся с молотком и застал соседа в ином положении, чем до ухода: тот лежал на кровати и неотрывно глядел на потолок.
– Теперь назад его неси, юный, – проговорил он, покосившись на инструмент. – Неси его назад к чертовой матери. Вон его из моей комнаты! Я передумал… Два года надрывался… Два года копил… Жизнь тратил, силы, энергию. Жалко!
Вот тут-то Клюев и вспомнил, что знает, сколько денег в глиняной свинье. Там ровно шестьдесят два рубля 20 копеек. Как раз на билет до Италии. А может, и до Страны Теплых Грез. Туда! Чтобы жить в огромном коммунальном мире было еще теплее, еще удачней!
Но тайны своей не открыл. Хватило того, что ее знал. Или казалось, что знает. Тем более что мама ему говорила: «Не всем же в другие страны ездить. И у нас здесь тоже люди живут. Одни из них поют, другие деньги копят, а третьи изобретают бумагу и порох…»
Пособие по воздухоплаванию
Эта книга так и называлась: «Пособие по воздухоплаванию». Но так как это было слишком давно, то в силу мало известных причин, она со временем превратилась совсем в другое пособие.
А Клюев немного подрос, хотя по своему пронзительному любопытству все тот же: огромные глаза и бескозырка с надписью «Речной флот».
Нашел он эту книгу в чулане, где в пыли и сумраке находилось все, что душе угодно, а что не угодно не находилось. Так что это была достаточно старая книга, которая пришлась ему по душе. Да и была она напечатана неизвестно где и неизвестно кем. Он же при попадании в чулан не сразу сообразил, как он в нем оказался. Так это и осталось для него загадкой, о которой спустя много лет он мог сказать: «Так, наверное, получилось». А мог не сказать.
Несколько дней он приходил в чулан, но книгу не открывал: дела другие были с другими старыми вещами и все такие же неотложные, как и его попытки привести в действие бездействующий механизм с рычагами и зубчатыми колесами. А после того, как этот механизм перестал окончательно действовать, он из чулана хотел уйти из-за потери к нему интереса, но увидел книгу. Читать он уже немного умел, поэтому прочитал: «Пособие по воздухоплаванию». И тут же ощутил непреодолимое желание ее открыть. И открыл. И увидел в ней много картинок. Эти картинки были не такие образные и талантливые, как его деревянный конь с оторванным ухом, но зато отражали все знаменитые попытки человечества научиться летать.
Их оказалось от 150 до 200 штук, если хорошо уметь считать. А если хорошо считать не уметь, то, наверное, столько же.
По-настоящему ему понравились все, но в особенной степени одна. На этой картинке некий мужчина с крыльями, привязанными прямо к пиджаку, пытался вылететь из окна большого пятиэтажного дома.
Честное, круглое лицо воздухоплавателя, его выходной серый пиджак с расческой в нагрудном кармане и сложенные на груди руки напомнили кого-то из соседей, вполне готового к полетам над городом.
Клюев летать не умел. Во сне, как другие дети, летать он, конечно, умел, но всякий раз с первыми лучами солнца оказывался в своей кровати за шкафом и не сразу понимал эффекта приземления. Только что парил в воздухе, неподалеку от звезд, а теперь уже не парит. Лишь что-то неясное, но сладостное и необычное, напоминало ему о тех огнях, которые он видел внизу, а также о тех, которые были наверху…
Поэтому наяву он открывал найденное «Пособие» и водил пальцем по нравившейся ему картинке. От этого мужчина на ней оживал и начинал махать крыльями, пытаясь вылететь из окна большого пятиэтажного дома. Но почему-то не вылетал. Должно быть, потому, что люди, стоявшие внизу, на трамвайной остановке, все дружно задирали головы и показывали пальцами вверх. Они снизу кричали: