Этюд с натуры

Виктор Сенин
100
10
(1 голос)
0 0

Аннотация: В книгу «Этюд с натуры» вошли повести «Поздние яблоки», «Если бы знал Андерсен…», «Одинокий плач ребенка». Это повести о любви, о великой преданности женщины, готовой пойти на любые лишения ради дорогого человека.

Книга добавлена:
24-02-2024, 12:29
0
54
51
Этюд с натуры

Читать книгу "Этюд с натуры"




ПОЗДНИЕ ЯБЛОКИ

Приходилось ли вам испытывать одиночество?

Не знаю почему, но обступит вдруг такая пустота, как будто терпишь бедствие в океане: кричи не кричи, а руку подать некому. Наваливается тоска, будто конец надеждам и желаниям, никому ты не нужен, а старания напрасны, потому что взялся не за свое, счастье тоже проворонил — не угадал ни тайных слов, ни вздохов. Удачи на работе, выколачивание новых приборов для лаборатории, чем прежде гордился (никто не смог, а я добыл), утрясание договоров с заказчиками как залог финансового благополучия коллектива — все никчемное, не заслуживающее той траты сил, какую расходовал с азартом и энергией. Песчинка в огромном пространстве, осознаю, как мало отведено на белом свете, как слаб и беззащитен — сродни муравью, который тащит непосильный груз, а кто-то огромный преградил путь, того и гляди растопчет. Возможно, и муравей испытывает одинаковые с моими чувства, так же смотрит на происходящее, оценивает маленьким умишком и понимает, что изменить обстоятельства не в его воле.

Пробую объяснить причину такого состояния. Наверное, происходит все оттого, что в будничной суете и каждодневной спешке, когда порой и оглянуться некогда, мы теряем ощущение красоты в простом, в том, что даровано природой. Теряем сострадание, отравляем себя погоней за успехом, положением, забываем о бескорыстии. В этой гонке никого не помним, отвыкаем не только от друзей, но даже от родной матери — есть она и вроде нет ее, не греют и не тревожат воспоминания. Черствеем, не сочувствуем, чужому горю и не спешим на помощь, разве выскажем для приличия несколько слов и тут же забудем, тешим свое тщеславие, что миновал удар судьбы, что ты благополучнее, удачливее, тогда как ничуть не лучше других, твой черед впереди.

В какой-то обыденный день пробудится душа, словно сползет с нее кожура, и бьемся в отчаянии: так легкомысленно относились к тому, что наполняло дни, волновало, а мы отвергли бездумно и лишили себя самого дорогого, предали мечты юности, трепетность первого свидания, первого робкого поцелуя, что так непростительно рано ушло и не возвратится, как ни бейся. Не возвратится и не воскреснет в тебе истинное.

В столь горькие часы я вспоминаю Аню. Вернее, прощание с ней. Именно прощание. Мы высказали доброе и злое, что было между нами, опустошили души, и присутствие каждого становилось тягостным друг другу. Я собрался уходить, обронил безутешное «прости». Аня ничего не ответила, закрыла лицо руками, плечи ее вздрогнули. Мне бы кинуться к ней, расцеловать, попросить прощения за мой несносный характер, эгоизм, однако я не сделал шага к примирению. Вспоминаю — и сжимается сердце, осознаю невозвратимость потери, и хочется плакать, плакать, плакать…

Познакомились мы на вечеринке. Получилось все несерьезно, по-студенчески. Плохого, конечно, ничего нет, но для моего положения, как мне тогда казалось, несколько несолидно. Я по-другому представлял себе встречу с женщиной, которую полюблю. Придумал некую богему: мы в кругу деловых людей, идут серьезные научные споры по крупной проблеме, в зале известные академики, членкоры, директора институтов, и тут появляется она… Это в двадцать лет мы поступаем очертя голову, нам безразличен быт, что будет завтра и какое вынесут суждение, главное — видеть ту, которая пленила, кажется единственной. Мне же стукнуло тридцать. Я защитил кандидатскую диссертацию, принял лабораторию в Институте водного транспорта.

Не стану лукавить, считал, что кое-чего добился: ученая степень, должность завлаба. Ясно виделось и будущее — лаборатория в содружестве с родственными кафедрами, Центральным технико-конструкторским бюро нашего министерства занимались созданием комплекса автоматизированного управления судовых механизмов и систем. Можно представить, какое открывалось поле деятельности на десятилетия, и был убежден, что напишу докторскую, приму кафедру.

Лишь в личной жизни все было туманно, никакой определенности. Правда, последнее меня мало трогало, о семейном тихом укладе я не думал. Наверное, потому еще, что сыт был «прелестью рая» первой женитьбы. Ольга оставила дом год назад, ушла без слез и сцен. Мы в равной мере были виноваты, потому что «оба нарушали заповедь радости, для которой мы должны жить на земле». Так сказал в одном из своих рассказов Бунин, его прозой я зачитывался в институте. Любовь угасла, в наши отношения незаметно вкрался холод отчуждения, мы тяготились присутствием друг друга, хотя усиленно скрывали, держались ровно, не скандалили. Не расходились по одной причине — не хотелось расстраивать родителей, вот и оттягивали развод.

Я догадывался, что у жены есть кто-то, кому она отдает тепло и нежность, мог представить, как хорошеет, когда торопится на свидание, а я ей опостылел, как и наша квартира, такая ухоженная сразу после свадьбы — с зеркальным от лака паркетом, мягкими креслами, тихой музыкой «Сони», приглушенным светом торшера с розовым абажуром, а теперь запущенная, с облупившимся потолком на кухне, выцветшими в комнатах обоями с сальными пятнами от рук возле выключателей.

Квартиру мы разменяли удачно — на две однокомнатные. Хотя и малометражка, но ты в ней хозяин, волен ходить и поступать как тебе вздумается: обедать в любое время, оставлять на весь день немытую посуду, чашку с остатками кофе. Никто тебе не укажет, не пристыдит.

Ольгу размен вдвойне устраивал, она, как мне сообщили знакомые, вышла вскоре замуж и вроде ждала ребенка. Я был рад, что жизнь у нее сложилась, отпали сами собой разговоры о сломанной бабьей судьбе. Обычно попрекают нашего брата. Чуть что, пошло-поехало со всех сторон: ты не сумел, забыл, упустил из виду. Как будто от женщины ровным счетом ничего не зависит, а о прозе супружеской жизни она и не слышала.

Ольга ушла, и я вздохнул с облегчением. Свободный от семейных обязанностей, с головой ушел в работу, жил по своим правилам, ни перед кем не отчитываясь, ни с кого не спрашивая. Поел ли, сменил ли сорочку — сам в ответе, сам себе судья, не на кого сваливать вину.

Мой холостяцкий быт нарушала лишь мать. Она приходила с хозяйственной сумкой в руках, выкладывала в холодильник продукты, наводила порядок, готовила иной раз обед или стирала. Ольгу мать жалела, считала ее хорошей и заботливой хозяйкой, а наш развод, по ее убеждению, — исключительно моя вина.

— В молодости я тоже с норовом твоему отцу попалась, но он, муженек, терпел, пока терпение не лопнуло, а под конец так зыркнул на меня… Словом не обмолвился, я поняла сразу: шутки плохи. Он, твой отец, меня, можно сказать, из родительского дома выкрал…

— А никогда не рассказывали!

— Не рассказывали. — Мать улыбнулась. — Отец твой, он круглым сиротой рос, в детском доме воспитывался. Потом на заводе работал, а вечерами учился. Беден, костюмчик простенький на нем и в будни и в праздники один и тот же. Мои родители и воспротивились, когда о замужестве заикнулась, — ни кола ни двора, мол, у него, гол как сокол. Подыскали жениха видного, с квартирой. Рассказываю отцу твоему на свидании все как есть, а он молчит, только желваки на скулах перекатываются. «Согласна быть моей женой?» — «Согласна, Юрочка, а только родители…» — «То моя забота…»

Вечером подкатывает к дому машина, на пороге Юра. Я и обомлела. Он меня поднял на руки да в машину. Даже бельишко не прихватила, после мать узелок в общежитие принесла. С того узелка и начали добро наживать.

Нынче не модно невест увозить. Иные времена — иные нравы. Приходи и хозяйничай, сошлись характерами и вкусами — расписались, а нет…

— Чем Ольга не угодила тебе, скажи? — принималась журить мама. — И хозяйка, и рукодельница какая. Ох, Андрюша, Андрюша… — После этих слов мать обычно горестно вздыхала и продолжала: — Пожалеешь еще, попомни, пожалеешь! Оглянись по сторонам, сынок!

— Гляжу, мам, — пытался свести скучный для меня разговор к шутке, — жизнь бьет ключом. Люди тем и заняты, что смотрят в оба, как бы уклониться от удара. Чур, не меня!..

— И-и, непутевый! Ты ему про Фому, а он тебе про Ерему. Скачете, скачете… Ребеночка надо было родить, связал бы по рукам и ногам, некогда скучать да дуться…

— Еще не вечер, мам. — И пропел: — «Еще не вечер. Ошибок прошлых мы уже не повторим…»

— Не вечер… Что за мужик без семьи? Бобылем не засиделся бы. Привыкнешь в одиночку суп варить, никакая хозяйка потом не угодит.

Я понимал, что мать переживает, считает меня непрактичным, тихоней. Окрутит какая-нибудь расфуфыренная дамочка, сядет на шею — намаюсь тогда. На улице, идя со мной под руку, мать порой перехватывала взгляды девушек, обращенные на ее сына, и обеспокоенно ворчала, вспоминая Ольгу. Дескать, чем она хуже этих… накрашенных да нарумяненных.

Так и текла моя жизнь, обремененная лишь служебными заботами. Нельзя сказать, что порог моей квартиры не переступала женская ножка. Но ни клятв, ни обещаний при встречах никто не давал. И никто не пытался изменить, обиходить мой уклад: письменный стол у окна, книги на стеллажах, софа оставались незыблемы. Как и камни на книжных полках, — я привез их в память о местах, где довелось побывать: с Урала, из Крыма, с Валаама, Памира. Тут же соседствовал череп дельфиненка, — глупыш, он попал возле Тендровской косы под винт катера на подводных крыльях. Я уложил тогда дельфиненка в целлофановый пакет, отвез на берег и похоронил среди камней. Перед отъездом проходил мимо и увидел выбеленный череп. Жалость к дельфиненку толкнула в сердце, и я увез череп с собой.

Порой мне казалось, что вещи в моей квартире приросли к своему месту, а если говорить обо мне, то я уже перегорел, перебродил и не способен был на большое чувство, чтобы переживать, отсчитывать часы до встречи, радоваться, доставляя женщине приятное цветами, билетами в театр или на выставку. Изредка закрадывалась, правда, тоска, воображение рисовало: случайная встреча на конференции или симпозиуме, любовь с первого взгляда, горячие наши клятвы, ее счастливые слезы. Я себя видел этаким современным Ромео, готовым бросить все, даже халат не снять в лаборатории, и мчаться через весь город, носить возлюбленную на руках, читать ей стихи, наслаждаться запахом ее волос.

И сам над собой иронизировал: не побежал бы, счел мальчишеством, подумал бы сначала, как буду выглядеть в глазах встречных. Порывы с годами угасают, верх одерживает благоразумие, трезвость. Прежде, не раздумывая, отважился бы на безрассудный поступок, как в студенческие годы, когда в ответ на подзадоривание: мол, слабо прыгнуть с моста в Неву — взял и сиганул с Дворцового, едва выплыл, преодолевая течение, а теперь взвешиваешь «за» и «против». То ли чувства обмельчали, то ли вправду утратили мы понимание красоты, запустили душу, и заросла она чертополохом бесчувствия, апатии. Вспыхнем на день-другой, глядишь, вновь охладели, успокоились. Предстоит у тебя свидание, начинаешь колебаться: ехать или не ехать, коль ехать, то где купить цветы? Плохие не хочется брать, а красивые и свежие не раздобыть. Так и оттягиваешь до последней минуты, а затем вздохнешь с облегчением и, облачившись в пижаму, остаешься дома. Смотришь телевизор, не обращая внимания на телефонные звонки (меня нет), читаешь какую-нибудь дребедень о погонях и убийствах, спишь, пьешь чай с черствыми пряниками — днем поленился сходить в магазин за булкой и маслом, но доволен, умиротворен и… совершенно пуст. А завтра выходной, длинный-предлинный, не знаешь еще, как убить время, и потому стараешься не думать о том, не загадывать.


Скачать книгу "Этюд с натуры" - Виктор Сенин бесплатно


100
10
Оцени книгу:
0 0
Комментарии
Минимальная длина комментария - 7 знаков.
24книги » Современная проза » Этюд с натуры
Внимание