Дерево всех людей
![Дерево всех людей](/uploads/covers/2023-01-18/derevo-vsex-lyudej-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Радий Погодин
- Жанр: Публицистика
- Дата выхода: 2005
Читать книгу "Дерево всех людей"
– Это зараза… – ворчал я. Но и «зараза» была от Ра. Радивый и нерадивый. Правда. Виноград. Все от Ра…
Я подумал, что фракийцы от Ра, и раджи, и фараоны. И рожно. «Какого еще вам рожна?» Я взмокрел. Волосы мои слиплись. Я вспомнил девочку Любу, свою одноклассницу. С ней у меня было связано странное наблюдение. Ее редко кто называл Люба. Звали Любаша, Любушка, чаще всего Любка, даже Любовь, но Любой только старая учительница Дарья Петровна. Я назвал один раз эту Любку Любой и покраснел. И она покраснела. Что-то было в ее имени обязывающее, наверное, то, что оно было осмысленно в отличие от Мань и Вань. И вдруг я, внутренне холодея, понял, что ночь – это просто-напросто «нет» – «нот». Нет солнца. А рай – это Ра…
И вдруг – я чуть не завыл – я сообразил, кто изобрел колесо. Ребенок! Сделал он из глины лепешку, воткнул в края соломенные лучики – получилось солнышки. И проткнул он свое глиняное солнышко колышком. Кол! Ось! Колесо! Завертелось глиняное солнышко. Взрослые обклеили его золотом, стали молиться ему, как настоящему солнцу, падая ниц. Оно сверкало. Оно завораживало. Крутящиеся колесо и до сих пор завораживает. И по земле покатили колесо дети. Только дети могли так беспечно отнестись к величавшему богу. «Какой гениальный грех», – сказал я себе. Нашел свое высказывание слишком красивым и пошел на кухне обливаться холодней водой. Только кол-ось делает диск-кругляш колесом. Но, наверное, лишь в славянских языках отмечена эта принципиальная особенность, эта, собственно, суть изобретения.
Я думал о словах Андрея Федоровича, о том, что язык самосовершенствующаяся, самоочищающаяся сущность, причем, сущность, воздействующая на нас более всего. И то, что язык вдруг украсился сверкающими каменьями солнечных слов, такими открытиями, такими обильными, ясными, я понял как указание мне на то, что язык не кладбище богов, но в нем живут боги. Язык дом Божий, лес Божий и Божья вода. И древняя Мара, это я тоже осознал вдруг, – Мать Ра – космос. Черная Мара, таинственная, не адекватная и никому не подвластная – всех пугающая, и язычников, и христиан.
Мы были начитанными ребятами. При всем нашем уличном воспитании, восприимчивости к лозунгам, насморку и сквернословию мы были романтичны в душе и в глубине души, в сокровенном ее одиночестве, тосковали по Богу и по девочке Любе в белом матросском костюме.
Тут в окно влетел камушек.
На улице стоял Степа.
– Вылезай, – сказал он буднично. – Все равно не спишь. Все пошло к черту – весь сон и все мысли. Только этот проклятый Ра…
Дня через три мы встретили Люстру на улице. Учился он в другой школе, причем, во вторую смену. Он шел и напевал и, как мне кажется, выл. Он был солнечен и бессмыслен, как новенький пятачок: то ли денежка, то ли медаль, то ли пуговица для пожарного
– Привет! – сказал Люстра. – Андрей Федорович вас увидел. Это важно – увидеть человека. Мы же везде и во всем видим только себя.
– Правильно, – сказал Степа. – Ты и видишь только себя. А между прочим, он, – Степа кивнул на меня, – про колесо все понял… – Степа рассказал все про колесо. И от себя еще добавил, что в прочих индоевропейских языках колесо образуется от корня «ро» – ролл.
– Зато «вращение», Люстра, «вращение» от Ра. Коловращение – вокруг оси.
Люстра чмокал губами, как клювиком, раскалывал наши откровения, как зернышки, и выплевывал шелуху. Иногда он растягивался весь, даже его оттопыренные уши в этакую снисходительную улыбочку.
– Интересно, но бездоказательно. Мы не находим в языке подтверждения того, что колесо сначала было ритуальным. – Люстра погладил меня по голове, как хозяин моих мозгов. – Я все думаю, к чему бы еще мой метод приложить, – сказал он Степе.
Степа, это проглотил. Был у нас договор – Люстру не бить, не сняв с него предварительно его редкостные очки. Но и сняв очки, мы его, хорька, никогда не лупили как следует – он же ничего не видел. Лишь иногда драли за уши.
– Люстра, почему мы русские? – спросил Степа.
Люстра ответил сразу:
– От воды. Русские селились на реках и на озерах. Вода – Ра, отсюда «роса», «русла», «русалки», «ручьи», «раки»…
– Пшено все это – плешь. В древнерусском языке «а» никогда не переходит в «о» или «у» и наоборот. И никогда народы не образовывали самоназвания от местности. Горцы обязательно будут или чеченцы, или черкесы.
– Но ведь русские от Ру, – сказал я.
– От него, золотого. Если вспомнить, что Сварожич – отчество и папа его Сварог, то нетрудно предположить, что и русичи, а именно так называли себя поильменские славяне, тоже отчество. Но кто их папа?
– И кто же? – спросил я.
– Рус.
Слово «Рус» на нас с Люстрой не произвело впечатления… Мы, конечно, вспомнили картину «Похороны Руса» в толстенной книге по истории Руси (издание то ли Маркса, то ли Вольфа), где был изображен седобородый старец, лежащий в ладье, груженой всяческим добром. Сама ладья стояла на костре. Но кто такой этот Рус, говорилось неопределенно: то ли вождь славянского племени, то ли варяжского.
Степа смотрел на нас, как дворовый пес на котят.
– Так вот, Рус не только вождь племени, но и жрец солнца. Так что «русичи» – дети Руса. А «русские» – просто солнцепоклонники. И огласовки тут ни при чем. Есть три бога – троица.
Ро – утренний бог, от него происходят слова родительского свойства: рожь, Род, роженицы, Родина. Это молодой бог, может быть, самый красивый, необходимый – Рожон!
Ра – зрелый бог – радий. От него происходят высокие смыслы: разум, радость, радуга, раб. «Раб» – слово вовсе не низкое. Скорее всего – угодный богу, плодовитый, мощный. И работа – слово красивое. И рабенки. Но что угодно богу солнечному, не угодно богам завистливым – Зевсам и прочим тунеядцам. И «раб многомощный» превратился в «смерда». Когда общество людей перешло к рабовладению, тогда и переосмыслилось слово «раб» – из высокой категории свободного почитаемого труда в категорию подневольной и неумытой рабсилы.
Ру – старый бог – умирающий. От него происходят слова: рухнуть, руина, рухлядь и, наконец, – труп, труба… Спрашивается, почему русичи молились именно этому богу? Очень просто – они умоляли его подняться утром в образе прекрасного Ро. – Степа с треском почесал голову. Он никогда еще не говорил так горячо и так долго. – Собственно, и самоназвания многих древнейших народов и племенных союзов Средиземноморья: росены, рутены, расы – происходят от обряда, от того, какому богу молились жрецы их племен. А «сен», как и сейчас, – сын. Дети солнечного жреца: Роса, Раса или Руса…
Я думаю, у славян солнечная троица имела такие имена:
Ро – Род и Роженицы.
Ра – Радость.
Ру – Руян. Остров Руяна его дом. Сейчас остров Рюген в Балтийском море. Туда он уходил. Там под землей в пещере творилось волшебное действо его возрождения. Солнечная кузница. Там варилось золото и самоцветные камни. Там рождались русалки… Кстати, «круг» – движение к Ру – солнцеход.
Я слушал Степу, но смотрел на Люстру. У Люстры из-под очков текли слезы.
И может, ничего не случилось бы, не коснись Степа драматургии смыслов, в чем Люстра, безусловно, усмотрел издевку.
– Кстати, о твоей этой драматургии, – сказал Степа. – Одна из восьми форм Шивы, соответствующая Солнцу, именуется Рудра. Слышишь, как Ру перебарывает Ра: удушает его и сбрасывает в…
И тут Люстра ударил Степу в нос. Сам заревел, забормотал и бросился бегать от нас. На бегу он попытался вытереть глаза и сорвал с головы свой «хрусталь». Очки упали на булыжник. Но Люстра не остановился.
Сердца наши сжались в точку – мы бросились к очкам. Они были целы. Я протер их платком. У Степы из носа текла кровь.
– Ну, Люстра, – бормотал, он. – Ну, ражий гад. Мы не обсуждали Люстрину истерику. Мы понимали его – для нас он был прав. Мы любили его.
Отдавая очки его матери, мы сказали, что немножечко побили ейного Ваню, а для этого мы всегда, мол, очки с него убираем.
– Не очень побили-то? – спросила она.
– Очень его не побьешь, – Степа продемонстрировал ей свои расквашенный нос.
– Дураки вы, – сказала сна. – Ребята в вашем возрасте за девочками ухаживают…
Здесь бы и поставить точку в рассказе о блистательном первобоге Ра, тем более, что в довесочке, который мне хочется к нему прилепить, героем оказываюсь я сам, а это, по нашей, якобы, морали, ставит скромность повествующего под сомнение.
Так же дня через три, может и через пять, встретил нас во дворе Андрей Федорович.
– Ваня рассказал мне о вашей гипотезе с солнечной Троицей, – сказал он Степе. – Думаю, вы в свое время станете безусловно годным для бронзы. А вы… – Он повернулся ко мне: – Колесо – это интересно, но вы, по-моему, все же отстаете от друзей.
– Это по-вашему, – сдерзил я. – А по-моему, так я на высоте. – Я хотел было направить этого дядю Андрюшу подальше, но, заметив булыжники в Степиных глазах, сказал нагловато: – Оставаясь фаллическим центром мироздания, столпом плодородия и общественной жизни, бог Ра все более вторгался в осмысляемый геометрией физический космос, религию и искусство, порождая гнезда слов и терминов от всех своих мыслимых транскрипций. «Пророк» – безусловно от Ра. «Грех» – тоже от Ра. Сам Ра безгрешен, потому что «грех» – это уже культура – сотворение кумира, и первым кумиром, безусловно, был сам Ра. И вот, чтобы не замутить светоносимость Ра, для обозначения процессов и принципов наслаждения русский язык нашел новый корень – «уд». Следовательно, удовольствие, удовлетворение, «удача»…
Андреи Федорович засмеялся.
– Удалец, – просипел он.
– Бог Ра хоть и стал невольным адептом чистого разума и красоты, он все же оставил для себя бремя блаженства: удивление – радость разума! – Я помолчал и добавил мечтательно: – Хотелось бы знать, какие удивительные слова сформирует наш могучий язык, опираясь на современную матершину.
Я запомнил что сказал в ответ на эту мою пламенную и, как мне показалось, ироническую речь Андрей Федорович. Не дословно, конечно, но все же…
Когда народ беден и не может позволить каждому по телескопу и микроскопу, тогда пускай обратит он разум своих детей к языку, как величайшему и бесплатному инструменту познания. Язык всегда с нами в том объеме, в каком каждый из нас может его осмыслить. Он как сказочное сокровище, которое герой получает по норме – сколько сможешь поднять, столько и уноси. В нем есть все: и порох, и незабудки, и дом, и дым. Из него очень скоро можно понять, что слово «сердце» и слово «центр» синонимы, но с той разницей в смыслах, что в сердце мы имеем Бога и Любовь, а в центре – начальника и принуждение. Что размышляя над словом и делая для себя даже маленькие открытия, мы станем получать наслаждение, и наслаждение это станет подвигать нас к разуму.
Ученые называют такое занятие народной этимологией. Пусть это нас не смущает: «народное» вовсе не значит «плохое».
– Смелее, молодые люди, – сказал тогда Андрей Федорович. – И пусть сопутствует вам «Ода к Радости», где слово Радость вы познаете с больной буквы, как имя Бога.
Стеклянные часы