Майкопский «Негус»
![Майкопский «Негус»](/uploads/covers/2023-05-31/majkopskij-negus-0.jpg-205x.webp)
- Автор: Константин Греков
- Жанр: Документальная литература / Шпионский детектив / Советская проза
- Дата выхода: 1990
Читать книгу "Майкопский «Негус»"
I
Не хотелось в пивную, куда все камрады отправились опохмеляться после вчерашнего банкета, тем более не хотелось в бордель, куда звал неугомонный Айк. Николай завалился с книжкой на койку, намереваясь провести весь вечер в компании с прославленным английским детективщиком Честертоном, но через полчаса раздраженно отшвырнул потрепанный томик. С жиру бесятся, сволочи!
Рассказ попался о том, как некий предприимчивый англичанин наладил торговлю приключениями, острыми ощущениями. Сытые, благополучные джентльмены, живущие уютной, налаженной жизнью, платят деньги за то, чтобы их вдруг, допустим, «похитили» — схватили на улице, втащили в темный подвал, попугали...
Потом у них, паразитов, пищеварение лучше работает. Им есть что жрать. Приключений хотят, гады...
У него, Николая, с самого детства все наоборот. С деньгами плохо, со жратвой плохо, а приключений с избытком. Да таких, что все эти честертоновские господа окочурились бы после первого же сеанса. Он бы заплатил за избавление от приключений. Он бы все отдал — хоть душу дьяволу, — лишь бы пожить спокойно, по-человечески. Чтобы дом, семья, жена, дети, чтобы работа надежная. И чтобы не было страха. Но, видно, прав был фюрер, и воистину — каждому свое.
Приключения начались, когда Коля собирался в школу — первый раз в третий класс. Тут оно и трахнуло, приключение-то, и совсем не так, как в рассказе Честертона, — совершенно бесплатно и без предварительного заказа. Тогда, накануне первого сентября, и пришли за отцом...
Николай нечасто вспоминал родных, старался не вспоминать, но уж если это начиналось, поднимаясь помимо воли со дна души, знал: не отвяжется, и бороться бесполезно. В такие часы лучше смазать мозги алкоголем, но сегодня, пожалуй, и этого не надо. Не говоря о том, что вчера гуляли без оглядки, сегодня можно отпустить вечно натянутые вожжи и расслабиться, Может, и правда повернется все к лучшему, как галдели вчера, отмечая долгожданную радость — смерть Сталина. Видя такое настроение, начальство отменило последние часы (радиодело), и преподаватель Александр Исаакович присоединился к своим ликующим питомцам. Он всегда был не прочь выпить за чужой счет, этот немец. А уж когда подошел Василий Федорович Матюков, читающий курс «Основы партизанского движения», сам бог велел звать его за общий стол.
— Загнулся усатый, загнулся!
— Эх, не дожил до этого Андрей Андреич!
Впрочем, эту реплику со слезой о генерале Власове не поддержали. Перечислять врагов Сталина — дело такое, можно черт-те кого вспомнить, кого по нынешним временам вспоминать излишне. Лучше спеть. И спели, конечно, переделанную некрасовскую песню «Кудеяр и двенадцать разбойников»:
Политбюро большевистское,
Сталин у них атаман,
Много товарищи пролили
Крови честных христиан...
Здесь у каждого были свои счеты к усатому и к товарищам коммунистам, во всяком случае, все высказывались в таком духе. В подробности, конечно, не вдавались, потому что, как говорится, пей да дело разумей. А здесь не следует рассказывать вслух свою автобиографию, даже и фамилию называть. Боб, Айк, Поль, Пит, Джон — и будьте здоровы. Да никто вроде бы никого и не знает. И если, допустим, Николаю ведомо, что Боба зовут Михаилом, а тот, в свою очередь, знает его подлинное имя, а не только кличку Поль, то и ладушки, знай про себя, а вслух не говори. Такая служба.
Николай накинул теплую куртку и вышел из виллы в парк, на берег Тагернзее. Загляделся в чистую озерную воду — и поплыли, поплыли воспоминания. Все его, будь они неладны, приключения. Начиная с того дня, когда отца увезли в Благовещенск. Вот тогда, пожалуй, и кончилось, говоря словами поэта, «беспечальное детство». Николай помнил, как, не опасаясь его, десятилетнего мальчишки, открыто недоумевали соседи: почему Карпа Антоновича взяли? Ну вышла линия такая, чтобы кулаков высылать, не нашего ума дело, начальству виднее. Конечно, при коллективизации произошло головокружение от успехов, слабое, видать, начальство головой, но и самому дурному начальнику должно быть ясно, что кто-кто кулак, только не Шурко, Карп-то Антонович! Какой кулак из увечного мужика с оторванной рукой! Он даже и не крестьянствует. Жена его, Евдокия Андреевна, с самого начала в колхозе, уже считай три года, а сам больше по лесосплаву или боцманом на Амуре-батюшке.
Начальству, однако, было видно как-то по-другому, и пошел Коля в третий класс уже как сын то ли кулака, то ли подкулачника, то ли незнамо какого другого классового врага. В школе, правда, мальчика никто за это не обижал и учительница жалела.
А месяца через два, уже к зиме, и отец объявился. Отпустили. Суда не было. Статьи никакой не дали. Документ вернули. Решение определили такое: со всей семьей отправиться на жительство в город Иркутск. Зачем, почему, ради чего — никто не объяснял. Beлено — выполняй. Апелляций, прошений, жалоб не подавали. Снялись и поехали в Иркутск, далеко на запад. Коле было десять лет.
Вскоре он уже помогал отцу, которого определили работать на кирпичном заводе. Жили дружно, и все постепенно налаживалось, пусть и без родного дома, своего хозяйства, без кумовьев-соседей, без Амура-батюшки. Отцу с матерью, может быть, и снился старый деревенский дом, а детям — уже нет. Ни Коле, ни тем более Маше, которая была моложе брата на четыре года. Ангара — тоже интересно. Знакомый шофер возил иногда и на Байкал.
Вскоре жизнь семьи обрела стабильность. Дети учились, учились хорошо, в тридцать третьем отец перешел на легкую работу — стал лотошником, торговал папиросами, табаком и махоркой. Сигарет тогда не курили.
В тридцать девятом Николай Шурко поступил в Иркутский госуниверситет на почвенно-географический факультет. Началась волнующе-интересная студенческая жизнь. Но медовый месяц юности оказался таким коротким...
Николай готовился к первой сессии, когда его призвали в армию. Сейчас, по прошествии лет, он убежден, что в тридцать девятом ему, в сущности, крупно повезло. Хотя тогда ему казалось большим несчастьем встретить новое десятилетие, 1940 год, не в компании с нарядными студентками, с одной из которых ему особенно хотелось потанцевать, а в казарме Томской школы связи. Между тем шла финская война, и везение было в том, что его послали не на фронт, а на учебу. Но главное везение заключалось в самой армейской закалке, ибо 22 июня сорок первого года он встретил не теленком-новобранцем, а кадровым военным, сержантом, пообтершимся уже в армии...
Приехал из Мюнхена с продуктами для камрадов хлопотливый Марк Осипович, крикнул что-то приветливое, Николай автоматически ответил и вдруг поймал себя на мысли, что отвечает по-немецки, даже не переводя в уме с русского. То есть, выходит, и подумал по-немецки? Скажи, пожалуйста.
Впервые немецкую речь он услышал, когда в липкой от крови гимнастерке старался вжаться в землю, спрятаться в придорожных кустах. Но не удалось. Немцы, двое их было, подошли, один клацнул затвором, второй пнул сапогом в лицо. Николай встал, поднял руки...
Вот с тех пор, с сорок первого, когда Николаю было двадцать лет, жизнь его состоит, пожалуй-то, из одних острых ощущений, внезапных перемен, сплошного сумасшествия — как хочешь, так и называй.
От одного этого башка лопнет, забыть все, да нельзя — просто потому, что рядом с приключениями начались и допросы. И надо помнить, кому что говорить, не сбиваться, не перепутать. Иногда Николаю казалось, что он не один, что двоится и троится. Скажем, когда, бежав из плена, укрывался он в деревне Двуполяны, соседке-старушке, шибко идейной, прямо-таки беспартийной большевичке, рассказывал он чувствительную историю о своем безруком отце, покалеченном колчаковцами. А поручику Листоподольскому, который под видом задушевной беседы допрашивал Николая перед зачислением в Русскую освободительную армию, во всех подробностях излагал историю ареста отца в 1931 году и высылки всей семьи из родного села.
Николай всегда любил читать, и еще в краткой его студенческой жизни попалось ему в одной книге древнеиндийское изречение: «У лжеца должна быть хорошая память». В мозгах крепко сидит пережитое, а не придуманное. Не хотел Николай говорить поручику Листоподольскому о том, что попал в Красную Армию из студентов. Из советских, так сказать, студентов. Не хотел также излагать некоторые подробности военного периода, своей тихой отсидки в деревне Двуполяны. И не сказал, все тщательно обдумывал, каждый ответ свой на допросе под видом задушевной беседы. Но не знал он, как делается перепроверка.
Листоподольский вроде бы как закончил разговор, сказал: все в порядке, теперь и выпить можно. И напоил Николая, и пьяному стал по новой задавать те же вопросы. Потом пили еще — шутка, мол. А ночью свет в глаза, и уже незнакомые офицеры контрразведки РОА повторили все еще один раз. На следующий же день поручик Листоподольский криво усмехался: «Что же это ты, братец, ночью не то говоришь, что днем?» И Николай уже не знал, так ли оно на самом деле, или же на пушку берет. Было это в Орше, в лагере для советских военнопленных, в сорок третьем...
Там и усвоил Николай, что в каждой версии рассказа о себе надо опираться на истинные факты — тогда не собьешься. Ну, а окраску автобиографии делать соответственно тому, кто сидит по другую сторону стола. Или, допустим, лежит рядышком на нарах. Это у Честертона или Конан Дойля дело, как правило, обходится без провокаторов. А в реальных приключениях их полным-полно.
Все так. Ну, а сам он кто? Из двоящегося, троящегося Николая Шурко — который подлинный? Какие бы показания дал он не той или иной контрразведке, а, скажем, Господу Богу или родному отцу, если Карп Антонович еще жив. А, пожалуй, вот такие. Что давно утвердился в мысли: сопротивляться Большой Политике бессмысленно. Бессмысленно, скажем, противиться раскулачиванию, или мобилизации, или выходу на работу вместе с другими военнопленными. Плетью обуха не перешибешь. Но и лежачим камнем быть не следует.
Что же делать? Надо поступать соответственно своему росту, иначе говоря, чину-званию. Нельзя отказаться маршировать (приказ начальника — закон для подчиненного), но следует тщательно намотать портянки, чтобы не сбить ногу. В Большой Политике, линию которой мелким людишкам знать не дано, боги небесные и земные планируют надолго вперед (фюрер, скажем, планировал на тысячу лет). Нам столь далеко в светлое будущее не заглянуть. Но мы можем спланировать, как нам лучше, на месяц, на день, на час. Иногда и от того, как спланируешь ближайшие две минуты, вся судьба твоя зависит (так было, например, при побеге из плена). Нас много, мелких, за всеми нами глаз не хватит. Есть возможность, одним словом.
Вот почему Николай отсиживался-отлеживался на печке в крайней избенке тихой деревеньки в то время, как шли судьбоносные сражения под Москвой и Харьковом, под Сталинградом и Курском. И вот, когда советские войска уже были под самым Киевом, закончилось Николаево сидение в тихой деревеньке. Как с неба свалились полицаи и взяли его, тепленького, со сна.
В Оршинском лагере, впоследствии ставшем «знаменитым» своими ужасами, Николай сразу понял, что отсюда не убежишь. И не думал о побеге, не шептался об этом, рискуя стать жертвой провокатора, не расходовал нервную энергию. Зато слушал, когда рассказывали, куда отсюда отправляют. Понял — ничего не известно, может быть, на работу в саму Германию, а, может быть, в Польшу, в особые лагеря, где просто травят газом. Решил, однако, уехать, как только предложат: здесь, кроме смерти, ничего не светило.