Свое место
![Свое место](/uploads/covers/2023-08-02/svoe-mesto-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Анни Эрно
- Жанр: Современная проза
- Дата выхода: 2023
Читать книгу "Свое место"
Я вернулась и снова уехала. В Руан – там я поступила на филологический. Они уже почти не ссорились, только обменивались обычными сварливыми фразочками: «Опять ты мало лимонада заказал», «Что там за дела у тебя со священником, коли ты целыми днями в церкви торчишь», по привычке. У него по-прежнему были задумки, как благоустроить магазин и дом, но он уже не понимал, насколько масштабные нужны преобразования, чтобы привлечь новых покупателей. Он довольствовался теми, кого отпугивали белоснежные магазины в центре, где продавщицы искоса поглядывают, как вы одеты. Больше никаких амбиций. Он смирился с тем, что его заведение – пережиток, который исчезнет вместе с ним.
Решил наконец-то пожить немного в свое удовольствие. Он стал вставать поздно, после мамы, неспешно работал в кафе, в саду, читал газету от начала до конца, подолгу беседовал с посетителями. Смерть – намеками, в виде максим, все мы знаем, что нас ждет. Всякий раз, когда я приезжала домой, мама: «Ты только взгляни на своего отца – как сыр в масле катается!»
В конце лета, в сентябре, он ловит носовым платком ос на кухонном окне и бросает их на зажженную плиту. Те тлеют подрагивая.
Ни беспокойства, ни радости – он просто смиренно наблюдал за моей странной, нереальной жизнью: двадцать с лишним лет, и всё еще за партой. «Она учится, чтобы стать преподавателем». Чего именно, посетители не спрашивали – важно само название, да он никогда и не помнил. Слова «современная литература» ни о чем ему не говорили – это же не математика или испанский. Страх, что меня будут считать слишком избалованной, а их – богачами, раз так меня воспитали. Но признаться, что мне дали стипендию, тоже нельзя, ведь тогда получится, что им с какой-то стати чертовски повезло: государство платит мне за то, что я ничего не делаю своими руками. Вокруг всегда зависть и ревность – возможно, главные чувства в его среде. Иногда я приезжала к ним в воскресенье утром, после бессонной ночи, и спала до вечера. Ни слова упрека, наоборот, чуть ли не одобрение: должна же девушка повеселиться в разумных пределах – словно доказательство, что я всё-таки нормальная. А может, представление о мире интеллектуалов и буржуазии – мире неведомом, смутном. Когда дочь рабочего выходила замуж беременной, об этом знал весь район.
На летних каникулах я приглашала к нам домой одну-двух университетских подруг – девушек без предрассудков, которые утверждали, что «в человеке главное – душа». Чтобы избежать снисходительных взглядов на свою семью, я заранее предупреждала: «Знаешь, у нас всё по-простому». Папа был очень рад визитам таких воспитанных девушек, много с ними общался, боясь, что не поддерживать разговор будет невежливо, живо интересовался их жизнью. Меню становилось предметом беспокойства: «Любит ли мадемуазель Женевьева помидоры?» Он просто из кожи вон лез. При этом, когда какая-нибудь из тех девушек приглашала меня в гости к своей семье, то подразумевалось, что я просто вольюсь в их жизнь, которая с моим приездом никак не менялась. Войду в мир, который не боялся чужих взглядов и был открыт для меня потому, что я оставила манеры, убеждения и привычки своего собственного мира. Уделяя исключительное внимание гостям, для которых этот визит был самым обычным делом, папа хотел проявить уважение к моим подругам и произвести впечатление человека воспитанного. Но только подчеркивал собственное низкое положение, а они невольно его подтверждали, говоря, например: «Доброго дня, месье, как сами-то?»
Однажды, гордо: «Тебе за меня ни разу краснеть не приходилось».
Как-то в конце лета я привела в дом студента-политолога, с которым была в отношениях. Торжественный ритуал, дающий священное право бывать в семье, полностью изжитый в современном, обеспеченном обществе, где парни и подруги приходили так же свободно, как и уходили. К приезду этого молодого человека папа надел галстук и сменил комбинезон на воскресные брюки. Он ликовал, он был уверен, что мой будущий муж станет ему как сын, что несмотря на разницу в образовании между ними возникнет мужское взаимопонимание. Он показал ему свой сад, гараж, который построил сам, собственными руками. Подношение в виде своих трудов – с надеждой, что парень, который любит его дочь, их оценит. А от самого парня ничего не требовалось, кроме хорошего воспитания – это качество мои родители ставили превыше всего, оно казалось им результатом огромных усилий. Они не пытались выяснить, как выясняли бы про рабочего, трудолюбив ли он, не пьет ли. Глубокая убежденность: образование и хорошие манеры – признак внутреннего, врожденного совершенства.
Возможно, папа ждал этого уже несколько лет, и вот – одной заботой меньше. Теперь можно быть уверенным: я не выскочу за черт-те кого и не останусь непристроенной. Все свои сбережения он решил отдать на нужды молодой семьи, желая безграничной щедростью компенсировать культурный и классовый разрыв, отделявший его от зятя. «Ну а нам теперь много не надо».
На свадебном банкете в ресторане с видом на Сену он сидит с чуть откинутой назад головой, руки – на салфетке, прикрывающей колени, и слегка улыбается с рассеянным видом, как люди, которые скучают в перерывах между блюдами. А еще эта улыбка означает, что всё в этот день, в этом месте – просто замечательно. Он в синем костюме в полоску, сшитом на заказ, и в белой рубашке с запонками (впервые в жизни). Моментальная фотография памяти. Я повернулась к нему во время очередного взрыва хохота – знала, что он не веселится.
С тех пор я видела его лишь изредка.
Мы жили в туристическом городке в Альпах, мой муж занимал там административную должность. Мы обшивали стены джутом, предлагали гостям виски на аперитив, слушали по радио классическую музыку. Дежурные любезности с консьержкой. Я проскользнула в ту половину мира, для которой другая – не больше чем декорация. Мама писала мне – может, приедете у нас отдохнуть? – не смея пригласить просто с ними повидаться. Я ездила одна, умалчивая об истинных причинах равнодушия их зятя – причинах невыразимых, они оставались между ним и мной, и я принимала их как данность. Разве мог мужчина из образованной буржуазной семьи, неизменно «ироничный», наслаждаться обществом славных людей, чья бесспорная доброта никогда не восполнила бы того главного, чего ему недоставало в их обществе: интеллектуальной беседы. В его семье, когда, например, разбивалась чашка, кто-то тут же восклицал: «Не тронь ее: она разбита!» (стихотворение Сюлли Прюдома)[11].
Когда я сходила с парижского поезда, на платформе меня всегда ждала мама. Она отбирала у меня чемодан: «Он для тебя слишком тяжелый, ты к такому не привыкла». В лавке было один-два покупателя, от которых папа на минуту отвлекался, чтобы клюнуть меня в щеку. Я садилась в кухне, они оставались на ногах: она – у лестницы, он – у открытой двери в кафе. В этот час солнце освещало столики, стаканы на прилавке, порой в луч света попадал покупатель, слушающий наши разговоры. Вдали от родителей я очищала их образы от жестов и слов – прославленные тела. Теперь я снова слышала, как они говорят «ейный» вместо «ее», их громкие голоса. Я видела их такими, какими они были всегда: ни «чопорных» манер, ни правильного языка, казавшихся мне теперь чем-то естественным. Я чувствовала, что стала чужой самой себе.
Я достаю из сумки подарок, который привезла папе. Он разворачивает его с довольным видом. Лосьон после бритья. Замешательство, смех, а это для чего? Потом: «Буду пахнуть, как дамочка!» Но обещает пользоваться. Нелепая сцена вокруг неудачного подарка. Мне, как раньше, хочется плакать: «Он никогда не изменится!»
Мы говорили о соседях: кто женился, кто умер, кто уехал из И. Я рассказывала про квартиру, про секретер эпохи Луи-Филиппа, про красные бархатные кресла и музыкальный центр. Папа почти сразу переставал слушать. Он растил меня, чтобы я наслаждалась роскошью, о которой он сам ничего не знал. Он был рад, но ортопедические матрасы или антикварный комод значили для него лишь одно: у меня получилось. Часто, чтобы закрыть тему: «Вот и правильно делаете, надо брать от жизни лучшее».
Я никогда не оставалась надолго. Он давал мне бутылку коньяка для мужа. «Ну что ж, в другой раз, значит». Гордился, что не выдает своих чувств, и бровью не поведет.
В И. появился первый супермаркет, и весь местный рабочий класс потянулся туда: наконец-то можно самому брать что нужно, а не просить у кого-то. Но в лавочку на углу всё равно наведывались – за пачкой кофе, забытой в городе, свежим молоком и сладостями по пути в школу. Папа начал подумывать, не продать ли дело. Переселиться в смежный домик, который им пришлось купить вместе с магазином – две комнаты, кухня и погреб. Запастись хорошим вином и консервами. Держать кур на яйца. Наведываться к нам в Верхнюю Савойю. В свои шестьдесят пять он уже имел право на социальные выплаты, чему был очень рад. Вернувшись из аптеки, он садился за стол и с довольным видом наклеивал специальные марки, по которым ему потом возмещали стоимость лекарств.
Жизнь нравилась ему всё больше.
Прошло несколько месяцев с тех пор, как в ноябре я начала этот рассказ. Мне понадобилось много времени, потому что вытаскивать на поверхность забытые факты оказалось не так просто, как сочинять. Память сопротивляется. Рассчитывать на смутные воспоминания, которые пробуждает звон дверного колокольчика в старом магазине или запах перезрелой дыни, было нельзя – в них я находила лишь саму себя и свои летние каникулы в И. Ни цвет неба, ни отражения тополей в текущей неподалеку Уазе ничего мне не давали. Образ отца я искала в том, как люди сидят и скучают в залах ожидания, как окликают своих детей, как прощаются на вокзалах. Эти безымянные существа, которых я встречала повсюду, сами того не осознавая, таили в себе признаки силы или унижения, и я находила в них забытый образ моего отца.
Весны не было. Мне казалось, что меня окружила и не отпускает одна и та же погода: прохладная, дождливая, только в разгар зимы чуть холоднее. Я не думала о конце книги. Теперь я знаю, что он близко. Жара наступила в начале июня. С самого утра по запаху ясно: погода прекрасная. Скоро мне нечего будет писать. Хочется оттянуть последние страницы, чтобы они всегда оставались где-то впереди. Но и слишком возвращаться назад тоже нельзя – подправлять, добавлять что-то, – нельзя даже думать, где во всем этом было счастье. Я сяду на утренний поезд и приеду только вечером, как обычно. На этот раз я везу к ним внука, ему два с половиной года.
Мама ждет нас у выхода с платформы – жакет от костюма поверх белого халата, на голове платок, она не красит волосы с моей свадьбы. Малыш, молчаливый от усталости, растерянный, позволяет себя поцеловать и взять за ручку. Жара понемногу спадает. Мама всегда ходит мелкими быстрыми шажками. Вдруг – останавливается и восклицает: «Что это я, у нас же тут совсем маленькие ножки!» Папа ждет нас на кухне. Мне кажется, он не постарел. Мама сообщает, что накануне он ходил к парикмахеру, специально к приезду маленького внука. Суета, восклицания, они задают ребенку вопросы, не дожидаясь ответов, упрекают друг друга, что утомили бедного малыша, но оба очень довольны. Они смотрят, в кого он пошел. Мама ведет его к банкам с конфетами. Папа – в сад, посмотреть на клубнику, потом на кроликов и уток. Они полностью берут внука на себя, сами решают, когда и что ему делать, как будто я – всё еще маленькая девочка и не способна позаботиться о ребенке. С недоверием относятся к моим принципам воспитания: дневной сон и никаких сладостей. Мы вчетвером ужинаем за столом у окна, сын у меня на коленях. Прекрасный тихий вечер. Этот миг – словно искупление.