По дороге к манговому дереву
![По дороге к манговому дереву](/uploads/covers/2022-12-25/po-doroge-k-mangovomu-derevu-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Дарья Попович
- Жанр: Современная проза
- Дата выхода: 2022
Читать книгу "По дороге к манговому дереву"
Часть первая
«Твоя жизнь важна! Пожалуйста, не отказывайся от неё! Ты прежде всего человек, а потом — мусульманка»! — вертится у меня в голове. Розетка в машине есть. Телефон неохотно набирает свои 16, затем 17 и 18 процентов зарядки. Тихонько перевожу свою мысль на французский язык, как будто уговариваю Джозефину — жить. Но позвонить не могу: несносный гаджет сразу выключится, если сейчас его включить.
Ещё полгода назад ничто не предвещало, что я буду переживать за девушку по имени Джозефина. И совсем не ожидала, что буду бегать по декабрьскому холоду, ища двух парней из Сенегала в тонких льняных одеждах. И не знала, что индусы редко пьют чай, хотя он у них растёт. Всё началось с одной встречи…
Есть легенда: если подойти к манговому дереву, можно поговорить со всеми членами своего рода. Ты почувствуешь, что все твои родственники, жившие задолго до твоего рождения — здесь. Теперь я уверена: в этой легенде есть доля правды. Иначе, как объяснить то, что случилось со мной за эти четыре года?
Манговое искушение
Над белой салфеткой — напряжённое ожидание. Две женщины затаили дыхание: одна — полноватая темнокожая уже не молодая, вся обвешанная бусами, руки — в браслетах из ракушек. Она держит платок, в который что-то завёрнуто и готова подбросить это. Другая — совсем молоденькая, европейской внешности с иссиня-чёрными волосами и синими глазами.
Глухой звук и лёгкий скрип: раковины моллюсков падают на белоснежную скатерть. Несколько ракушек в полёте ударяются друг о друга и разлетаются. В тишине этот еле уловимый звук кажется громким. Полноватая темнокожая женщина в белой одежде шумно выдыхает. Теперь она аккуратно складывает платок, из которого только что бросила ракушки, кланяется в разные стороны и внимательно смотрит, какой рисунок они образовали. Она глядит на них, как картограф — на маршрут.
Синеглазая женщина тоже смотрит на раковины, но растерянно: то, как они упали, ей ни о чём не говорит. Она бросает долгий взгляд на темнокожую гадалку. Та водит пальцем над ракушками, повторяя в воздухе очертания фигуры, которую они образовали на столе. И, наконец, произносит:
— Ваш путь будет лёгким.
Синеглазая женщина выдохнула. Её слегка качнуло: видимо, от напряжения она делала редкие вдохи. Гадалка продолжила:
— Вы приедете туда без препятствий. Будет штиль во время пути. Ты увидишь другую страну. Она покажется тебе красивой. Всё будет необычно. Ты ничем не заболеешь. И даже холод тебя не испугает, — она улыбнулась своими пухлыми коричневыми губами.
— Вы с мужем проживёте в этой стране ровно год. Всё будет хорошо. У вас родится дочь. А потом всплывет что-то из прошлого. Вы отправитесь туда, куда даже не думаете. Там вы столкнетесь с трудностями и разочарованием. Но сумеете выстоять. Вы будите всё время бороться за выживание. У вас не будет ни друзей, ни родных. Поможет ваша любовь.
Женщина с синими глазами благодарит гадающую, протягивает ей какой-то холщовый мешок и уже хочет уйти.
— Постой, — темнокожая женщина берёт её за руку. — Чтобы беды обошли вашу семью, возьми с собой цветок с дерева, которое стоит там, где вы сейчас живете.
Я просыпаюсь.
В тот год я оканчивала журфак. Я ушла на этот факультет с факультета французского и английского языков. Тогда казалось, что языки — это нечто обыденное: в моей семье ими занимались все. Мама преподавала в гимназии, затем в языковых центрах. Бабушка переводила. Я не видела ничего особенного в спряжениях глаголов и с опаской думала: однажды мне придётся встать у доски, чтобы навсегда, как мне тогда казалось, «зарыть все свои остальные таланты».
Журналистика — наоборот казалась мне землёй обетованной, полной неожиданностей. Но четыре года учёбы на заочном, практика в газетах и журналах открыли мне этот, когда-то вожделенный мир с иной стороны.
Факты без просвета: там врезались две машины, здесь кого-то убили, учёные вновь придумали способ очистить реки, но этот способ внедрят лет через 500, там сменился глава администрации. И так — с самого утра до тех пор, пока глаза не начнут слипаться, а улицы не заполнятся потоками огней, сверкающих на тёмном асфальте. И главное — пишешь ли это ты или кто-то другой, в этом почти нет никаких различий.
Реальность, вперемешку с наивным патриотизмом. «Жители столицы региона обеспокоены: сколько ещё будут расти цены на котельное отопление»? «Мы лучше Нью-Йорка»! — заявил сегодня мэр города на ассамблее». «Лучше Нью-Йорка!» — с таким хештегом выстроились сегодня жители на городской площади. Их уже сняли на камеру с вертолёта, чтобы показать всему миру. Это действительно докажет, что наш регион — самый передовой…».
Благо на самом факультете я чувствовала себя намного свободнее, чем в редакции любой местной газеты: можно выбирать любую тему диплома.
— Политические протесты в Бразилии, Чили, Венесуэле в зеркале местных СМИ? Вы уверены, что хотите писать диплом на такую тему? — декан смотрел на меня, положив ладонь себе на блестящую лысую макушку. — С чего вдруг?
— Я … люблю Латинскую Америку, немного читаю на португальском, испанском…, — мне и самой не было до конца понятно, зачем мне диплом на эту тему. И тем более, к чему это приведёт. В конце концов, декан дал добро.
В тот год мне меньше всего хотелось походить на «настоящую женщину». Я была уверена: отношения — точно не для меня! Я ходила в мятом свитере, покрытым шерстью моей собачки Радочки. Она — шоколадного оттенка, маленькая и похожая плющевую игрушку. Ушки напоминают бантики на первокласснице, а на груди — белая «манишка».
У меня в рюкзаке всегда, кроме блокнотов и того, что нужно для работы, жил какой-нибудь учебник: итальянского, испанского или португальского. Я носила джинсы и удобные ботинки. А ещё — брошку в виде дракончика (из эпоксидной смолы) — не для красоты, а талисман. Любимая причёска — скрутить волосы в пучок: для этого их даже не надо расчёсывать. На руке — два браслета: один — из деревянных бусин, другой — из рудракши.
Так я ходила по университету, в редакции, на репетиторство — помогать школьникам с программой по английскому языку. В таком виде проводила экскурсии для иностранных туристов. А когда мой ноутбук приказал долго жить, мне пришлось обосноваться в университетской библиотеке — писать диплом. Меньше всего в мои планы входило влюбляться. Это ещё зачем? Но он подошёл ко мне в библиотеке.
В тот год ещё была жива бабушка. И рыжий кот. Больше всего бабушка ненавидела тишину. Уже 11 лет она не выходила на улицу — травма шейки бедра должна бы приковать её к кровати. Но бабушка ходила на ходунках по квартире, включала телевизор, радио. Если включала газ, то так, чтобы пламя обжигало кастрюлю. Если воду — громко, чтобы поток лился, как водопад.
— Бабушка не кричит: у неё такой голос, — так мне говорили с детства.
— У вас такой поставленный голос! — восхищалась моей бабушкой одна знакомая. Да, этот голос наполнял всю квартиру, перекрывая собой телевизор чуть ли не на самой высокой громкости, радио, воду, газ — всё вместе.
Даже оставаясь неподвижной в самые последние месяцы своей жизни, она заполняла собой всё пространство: её голос, вещи, энергетика. Остальное — только прилагалось к ней: мы с мамой. Мама — с подносом, на котором — еда для бабушки. Быстрей, чтобы не остыло! Кот — телохранитель своей пожилой хозяйки. Собачка… Здесь каждый чувствовал себя только частью вселенной под названием «моя бабушка».
Всё в этой вселенной должно помогать ей. А она вела борьбу — чтобы не прекращать двигаться, не слабеть, не слепнуть, в общем — жить! Утром — схватываясь обеими руками за ходунки, повисала на них, как на турникете.
— Мама! Что ты делаешь?! Опасно! — вскрикивала моя мама, стоя на пороге комнаты с подносом еды.
— Я хочу жить! Я буду жить до ста лет!!! — бабушка заливалась смехом и начинала болтать ногами в воздухе, раскачивая ходунки.
То, что я влюбилась, мне стало понятно в поезде, по дороге из Казани, после волонтёрства на одних спортивных играх.
Поезд стал отходить от станции. Из-за стенки послышался голос пожилой женщины:
— А он мне — «моннан чыгарга»! Это значит по-татарски, езжай отсюда. И рукой — как отрезал, — она старательно выговаривает каждую фразу. За эти две станции от Казани пожилая женщина успела рассказать своим попутчикам о том, как в юности поссорилась со своим отцом. И как уехала с возлюбленным в пугающую, но такую обнадёживающую Москву. Как боялась вернуться и показать папе свою дочь. Но даже эта история не смогла отвлечь меня от человека, занявшего все мои мысли. Сколько я о нём думаю: две недели или месяц?
После той встрече в библиотеке он не показался мне каким-то особенным. Встреча в библиотеке… И теперь я готова расцеловать каждого, кто хоть отдалённо напоминает его. Вот этот дедушка с нижней полки — у него чёрные глаза (ещё не выцвели). Когда мой возлюбленный состарится, у него появятся такие же морщинки. А руки — такие тонкие запястья можно сломать!
— У меня лаваш с помидором. Бери, кушай, — дедушка протягивает мне хлеб. Армянский акцент. Тот, кто беззастенчиво поселился в моих мыслях тоже говорит с акцентом, но с другим:
— Пожалуйста, не говори по-английски: мне надо практиковаться, — его смягчённые гласные, подчёркнутая «о».
— Я бил в гостях у внучки, ей 14 лет. Она у меня високая, умная…
— А у меня нет дедушки…
— Умер?
— Нет. Просто… его и не было.
Попутчик невольно наклоняется в мою сторону. Взгляд. От такого взгляда хочется всё рассказать, не знаю, почему. И вот я уже говорю ему о нём. Его имя произношу, как нечто священное — Джаспер Ной Демба Тендаджи. Тендаджи — на суахили значит «тот, кто сотворит нечто великое». Демба — значит «дуб» и, по-моему, «сокровище». Он из Габона, но большую часть жизни прожил в США. А сейчас учится со мной в университете. Тема его диссертации — что-то об идеальной любви у Блаженного Августина.
— Он, наверное, на тебя налюбоваться не может, — дедушка наклоняется, извлекая на свет мешок: малина, — Кушай.
Поезд лениво приближается к полустанку. Стук тяжёлой сумки об пол: видно, кто-то займёт две верхних полки в нашем купе.
— Малина очень вкусная. Спасибо большое! И хлебушек. И помидор, — я всегда беспокоюсь: достаточно ли поблагодарила.
— Кушай всю! Не стесняйся.
— А я вот купила себе в поезд … манго. А теперь не могу разрезать. Давайте съедим вместе.
Поезд тронулся, в наше купе никто не сел. Манго… Когда Джаспер болел от нашей зимы, мне хотелось напомнить ему о Габоне. И я принесла ему этот бесформенный плод жёлтого цвета. С тех пор прошёл месяц. Теперь я покупаю манго себе, как сейчас, например. «Я соскучился», — пишет мне обитатель моих мыслей. «Некогда встречаться», «Ты мне веришь»? А как не верить?
Зелёный несъедобный плод перекатывается в прозрачном мешочке. Сделав надрез с большим усилием, не могу вытащить ножик: может, нож тупой?
— Вот, что я тебе скажу, — дедушка словно вспоминает что-то, — Не суди мужчину, как он тебе говорит. Суди по делам. Я это своей внучке говорю и говорил дочке.